Судя по очертаниям, это был «BMW». Подойдя ближе, Волин смахнул снег с номера. Удостоверившись, что перед ним действительно машина пропавших Тарасовых, он обошел джип сбоку, проваливаясь в снег почти по колено.

Из второго вездехода спешила группа поддержки, вооруженная до зубов, следом торопливо шагал Карпухин, спотыкаясь и увязая в снегу. Мельком оглянувшись на полицейских, Волин дернул дверь.

— Заперта? — шепотом спросил подбежавший Карпухин.

Только сейчас Волин увидел, что все бойцы ощетинились автоматами, и даже у Карпухина в руке был пистолет. Сперва Волину это показалось смешным, но потом он подумал, что не представляет, что скрывается там, за темными стеклами впавшего в кому джипа. А вдруг Лыткин там? Вдруг он сейчас проснется и прошьет дверцу очередью?

«Супермен хренов», — обругал себя Волин.

Видимо, Карпухин пришел к тому же мнению, поскольку Волина моментально оттеснили. Лучи фонарей прорезали тьму салона сквозь стекла, обшаривая пустые сиденья, и лишь после этого бойцы опустили оружие. Карпухин на всякий случай подергал дверь, видимо, сомневаясь, открывать ли ее, а потом махнул рукой.

— Едем дальше. Они вроде в Юдино добрались, там поищем…

Проводив группу взглядом, Карпухин расстегнул штаны и, крякнув, оросил снег кривой от ветра струей. Волин поморщился и отошел дальше, чтобы на него не попало. В голове бушевала похмельная боль, перекатываясь от виска к виску, оседая в затылке чугунной чушкой.

— Борисыч, а чего это ты у нас такой смелый? — недовольно спросил Карпухин. — Без броника, без пистолета давай тут скакать, что твоя антилопа. А кабы в тебя шмальнули? Мне жмуры лишние не нужны, отписывайся за вас потом.

— Не шмальнули же, — отмахнулся Волин.

— Не шмальнули. Пока. А если шмальнут? Борисыч, у тебя ж вроде жена, дети и теща… Кто там еще есть? Собака, да?

— Кот у меня, — мрачно ответил Волин. — Суперкот породы донской сфинкс.

— Осиротеет он, если ты поперек батьки в пекло сигать будешь, — предрек Карпухин, стряхнул последние капли и, застегнув штаны, собрал с крыши автомобиля снег и вытер им руки.

— Не каркал бы.

— А ты умного меня слушай. Солдатик никуда не денется, если он в Юдино, конечно, а не склеил ласты где-то по дороге. Найдем. Больше так не делай. У нас ребята для чего?

— Который час? — спросил Волин, поежившись.

— Полдевятого. Скоро рассветет, — ответил Карпухин и хлопнул его по плечу. — Давай, Борисыч, поехали. Тут всего ничего осталось. Прочешем Юдино, и, если твоего бегунка там нет, хоть людей спасем.

— Поехали, — вяло согласился Волин и побрел к вездеходу.

Он и сам понимал, что поддался эмоциям. По большому счету, действительно, никто не заставлял его, не дождавшись приказа, бросаться к машине, да еще без оружия и спецзащиты, однако желание покончить с этой безумной гонкой было слишком велико. Наверное, где-то на подсознании трепыхалась мыслишка, что в наполовину заметенной машине живых людей нет, потому он так отважно и помчался впереди всех, не думая о жене, сыне, теще и лысом коте, проводившем большую часть времени у батареи в их насквозь продуваемой угловой квартире. Внезапно Волину стало страшно, что всего этого может не быть. Ночей под толстым одеялом, когда супруга похрапывает в ухо, обнимая даже во сне, нытья сына, требующего похода в кино на новый мультфильм про добряка-злодея и его желтую армию прихлебателей, ворчания тещи про дикие цены, крохотную пенсию и очередь в кассе, ее ругани в адрес президента и правительства. Даже кот не залезет на грудь, топча ее бархатными лапами.

А что? Вполне возможно. Короткая вспышка прямо в лицо — и тебя нет. И кто потом позаботится о его семье?

В пень героизм! И Лыткина туда же! Волину внезапно захотелось домой, под теплое одеяло, и чтобы телевизор бормотал интимными голосами ведущих, и чтоб жена принесла чаю с толстым куском лимона, желтого, сочного, который можно потом съесть, морщась от кислого вкуса. И никаких страстей, никаких проблем на работе. Обыденность — это же хорошо, это стабильность.

Карпухин уже ждал у вездехода, приплясывая на месте. Хмуро кивнув ему, Волин открыл тяжелую дверь и уже занес ногу, чтобы забраться внутрь, но замер, услышав где-то вдалеке глухую очередь, отброшенную эхом от леса.

— Борисыч, — просипел Карпухин севшим голосом, — похоже, это твой парень балуется… Только в кого он стреляет?

Несколько мгновений в доме было тихо. Никто не шевелился и, кажется, даже не дышал — ни люди, ни зверь — в этой вязкой, наполненной страхом и адреналином тишине. Затем медведь шумно вздохнул, отчего его черный клеенчатый нос задергался, и осторожно шагнул вперед, вытягивая голову к лежащему на полу трупу старухи. Сделав еще один шажок, мягкий и совершенно беззвучный, зверь ткнулся носом в мертвое тело, а потом, презрительно фыркнув, ударил его лапой. Подняв голову, медведь оглядел людей маленькими злыми глазками, словно не зная, на кого первого напасть.

В этот момент Ольга отчаянно завизжала, а следом завизжал и Ванька, не менее отчаянно, совершенно по-бабьи, истерическим фальцетом. Стряхнув с себя Ольгу, он схватил автомат и навел ствол на гигантскую тушу.

Острая пороховая вонь медведю была хорошо знакома. Но вместо того чтобы убежать, зверь впал в ярость. Молниеносным, почти незаметным в полумраке ударом тяжелой лапы он выбил автомат из трясущейся Ванькиной руки, а затем прыгнул, подминая жертву под себя.

— Ольга, беги! — заорал Алексей.

Медведь на мгновение поднял голову, словно запоминая противника, с которым следует разобраться позже, а потом впился отчаянно верещавшему Ваньке в плечо острыми клыками.

Тот отбивался и орал, молотя по оскаленной морде кулаками. Вскочившая Ольга схватила со стола погасшую керосинку и швырнула в медведя, целясь в голову, но промахнулась. Однако острый химический запах на мгновение заставил зверя выпустить свою слабеющую жертву. Медведь, получив отпор, зарычал. Ольга шарахнулась в сторону, споткнулась о скамейку и упала на пол, но тут же поднялась и бросилась в горницу, захлопывая легкую двустворчатую дверь перед носом хищника. Автомат валялся у порога, однако впопыхах Ольга не подумала его схватить, а потом было уже слишком поздно: оружие осталось на кухне. Упираясь руками в хлипкие филенки, Ольга затравленно оглянулась в сторону окна.

Новая жертва показалась медведю более опасной, чем торчащая из подпола голова Алексея или беспомощный Ванька. Недолго думая, зверь бросился вперед и изо всех сил ударил лапами в филенки. Удерживающая их с той стороны Ольга была сбита с ног. Отлетев в сторону, она, не помня себя от ужаса, забилась в угол.

— Иди сюда, падла! — заорал Алексей. — Иди ко мне, сука!

Медведь не отреагировал, разве что ушами пошевелил. Раненый Ванька истекал кровью и даже не выл — слабо, с хриплым свистом стонал, дрыгал ногами, стараясь отползти подальше, но его ноги лишь скользили по залитому кровью полу. Плечо и шея потемнели от крови, а камуфляж на груди был разодран на ровные полоски когтями. На материи уже выступили черные кляксы, расползающиеся с невероятной быстротой.

Алексей, сделав отчаянное усилие, выбрался наружу. Схватив тяжелую чугунную заслонку, он швырнул ее в медведя, угодив в мохнатый бок, а потом сунул в печь руки, хватая тлеющие угли голыми руками.

Боль в обожженных ладонях была дикой. Алексей закричал. Мотнув головой, медведь зарычал и тут же получил в скалящуюся морду шипящие головешки.

Теперь в воздухе завоняло паленой шерстью. Головешка попала медведю в глаз, и на несколько мгновений он ослеп, что одновременно испугало и разозлило зверя. Ему захотелось выбраться наружу, удрать в родной лес, но стены людского жилища не пускали. С хриплым воем он заметался по кухоньке. Сбив Алексея с ног, медведь отскочил в сторону и с неожиданной злостью набросился на труп старухи, схватив его зубами и подбросив вверх. Взметнувшееся к потолку тело перелетело через всю комнату и упало на Алексея. Не удержавшись на ногах, он рухнул на пол, врезавшись головой в допотопную газовую плиту, свалив на пол кастрюлю и ковш. Медведь повернулся на грохот и остановился, а затем с ревом поднялся на задние лапы, готовясь напасть на добычу.

Чуткое ухо уловило движение за спиной, но зверь, опьяненный запахом крови, слишком злой, чтобы реагировать на что-то еще, не обернулся и потому не увидел, как женщина хватает воняющую порохом железяку. Издав долгий утробный рык, он ринулся в атаку.

Дотянувшись до автомата, Ольга схватила его и надавила на курок.

Оружие затряслось в ее руках, но отдача была не такой сильной, чтобы не удержать АКС в руках. Пули злыми осами впились в спину и бока медведя. Взвыв от боли, зверь замолотил передними лапами в воздухе, развернулся к новому врагу, пытаясь схватить Ольгу когтями. Клыки лязгнули, а из пасти донеслась удушливая животная вонь.

Почти не целясь, Ольга выпустила остаток рожка прямо в пасть медведя, брызнувшую темно-красным.

Захлебнувшись ревом и кровью, зверь грузно осел на пол, точно не желая падать, коротко, отчаянно всхлипнул два раза с невероятной болью. Его лапы конвульсивно дергались, а из горла доносился стихающий утробный рык, хриплый, злой моторчик, будто медведь еще боролся со смертью. Потом моторчик стих. Животное, не нашедшее покоя в зимней спячке, затихло навсегда, и только мертвый глаз с укором смотрел Ольге в лицо.

Опустив автомат, она села на пол и расплакалась. Алексей, бросив беглый взгляд на Ваньку, осторожно перешагнул через мертвого зверя и кинулся к ней. Отшвырнув оружие в сторону, Ольга вцепилась в мужа, обнимая его изо всех сил, а он в ответ обнимал ее, растопырив обожженные пальцы. Хотя ему было невероятно больно, он боялся разомкнуть объятия, чтобы жена не выскользнула из них вновь.

Ольга плакала, и Алексей плакал вместе с ней. Стекла, залитые предрассветной синевой, вдруг ярко осветились электрическими снопами, выбеливая морозные узоры. По-прежнему стонал Ванька, но, прижимаясь друг к другу телами, они даже не подумали о том, чтобы подойти и проверить, насколько тяжело он ранен. Все произошедшее с ними в эту ночь казалось чем-то невероятным, фантастическим и ужасным.

За окном шумели моторы тяжелых машин, что-то кричали люди, и со двора уже доносился топот. Только сейчас Ольга огляделась по сторонам, с сомнением посмотрела на стонущего Ваньку и даже хотела встать, узнать, что с ним, но ноги тряслись так, что она не смогла даже двинуться.

— Нас спасли, да? — спросила она.

— Спасли. Ты нас спасла, — прошептал Алексей. — Ты очень храбрая. Я так за тебя испугался.

— А я за тебя, — всхлипнула Ольга, прижимаясь мокрой щекой к его щеке. — И вообще — вовсе я не храбрая. Думала: всё, конец нам… Нет, я вообще ни о чем не думала. У меня вся жизнь перед глазами промелькнула…

Она шмыгнула носом и часто задышала, задирая лицо кверху. Слезинка потекла по ее щеке и зависла на подбородке. Он слизнул эту каплю, ощутив на языке соленую горечь.

— У меня тоже, — сказал Алексей. — Мы дураки с тобой, правда? Столько времени бегали, бегали, а зачем?

— Не знаю, — устало ответила Ольга. — Я вообще ничего не понимаю. Наверное, прошлое не имеет значения. Это лишь кажется, что имеет, а на самом деле все можно пережить, перетерпеть, перебороть. Чтобы понять, как дальше будет и будет ли вообще.

— Будет, — твердо проговорил Алексей. — Я ведь тебя так люблю. Я вообще не знаю, как без тебя жить!

— Это я тебя люблю, — возразила Ольга и подставила ему пересохшие, горячие губы.

Они самозабвенно целовались несколько секунд, до того момента, пока не открылась дверь и в дом не ввалились вооруженные мужчины в камуфляже. Вбежавший следом Волин застыл на месте, оглядывая последствия побоища на кухоньке: стонущего Ваньку, тушу мертвого медведя и труп старухи, а потом посмотрел на двух обнимающихся людей, сидящих в горнице прямо на полу.

— Здрасьте, — пробормотал он, смущенно кашлянув, и указал глазами на валяющийся автомат. — Вы бы не могли… того, оружие от себя отпихнуть?

Алексей дрыгнул ногой, и автомат откатился к порогу. Чтобы подобрать оружие, Волину пришлось перепрыгнуть через тушу мертвого шатуна. Взяв мокрый от крови АКС, Волин вздохнул.

— Ну, похоже, вам кое-что придется нам рассказать, — произнес он.

— Идите на хрен, — беззлобно поморщился Алексей. — Вы бы лучше врача привели.

Три дня спустя погода на дворе была почти весенней. Солнышко припекало так, что с крыши закапало, а воробьи, еще совсем недавно серьезные и нахохлившиеся, отважно расчирикались и затеяли под окном шумную драку, самоутверждаясь внутри своей мелкопичужной стаи.

— Может, все-таки стоило рассказать? — спросил Алексей. — Ну, как было?

— И что? — просипела Ольга. — Что это изменит? Тебе легче станет? Господи, Тарасов, он мальчишка еще с ватой в голове! А ты предлагаешь его в асфальт закатать за то, что у него крыша съехала из-за измены?

Алексей с трудом подавил улыбку. Ну вот, она сердится и снова называет его Тарасовым, как в старые добрые времена.

Оба находились в больнице. Алексею заштопали рану в плече, оказавшуюся неопасной. Обожженные ладони смазали на редкость вонючей мазью и туго забинтовали, пообещав, что скоро все пройдет. Простудившаяся Ольга маялась бронхитом, мучительно долго кашляла, до сухой рези в горле и боли в затылке, и разговаривала не своим голосом. Алексей даже сказал ей, что теперь она похожа не то на Сову из мультфильма о Винни Пухе, не то на мультяшных Товслу и Вивслу. Ванька лежал здесь же, под охраной, хотя в его состоянии он вряд ли мог куда-то сбежать. Медведь здорово порвал его, к тому же врачи опасались, что зверь мог болеть бешенством.

Волин заходил к ним с утра, чтобы взять показания, но Ольга не захотела топить несчастного Ваньку, вызвав у мужа бурю протеста.

— А если бы он нас пристрелил?

— Не пристрелил ведь!

— Оль, но мог же? Забыла, что он с тобой хотел сделать? Как ты могла его простить? Как вообще такое можно прощать?

Ольга горько усмехнулась, потом сползла со своего стула и забралась в постель к Алексею, стараясь не задеть его рук. Он ждал, пока жена, повозившись, устроится поудобнее.

— Леш, на самом деле, можно очень многое простить, если захотеть. Все от обстоятельств зависит. Неизвестно, как карта бы легла. Представь, Ваня не сбежал бы, не пришел в этот дом, а медведь, наоборот, явился? Ты же видел, он явно не первый раз приходил. Что бы мы делали без оружия?5ebdbc

— Люди такие скоты, — медленно сказал Алексей. — Бросили бабку одну в деревне, и никому до нее дела не было: ни ментам, ни врачам. Представляю, что ей пришлось пережить в последние дни. Никому не пришло в голову проверить. Знаешь, все считали, что деревня необитаема, а она там так и жила, совсем одна.

— Это ужасно, Леш.

— Жить одной?

— И жить. И умирать никому не нужной, забытой, без всякой надежды. Я себя ужасно чувствую, думаю, если бы мы ее увидели, то как-то помогли… Хотя бы на постель переложили. Ваньку обвинять легко, но ведь и мы ее не заметили, Леш! И это меня всю жизнь будет глодать. Не смогу я свидетельствовать, что Ванька хотел кого-то убить. Пусть уж все остается как есть, случайный выстрел, медведь и все такое, тем более что это правда, да и бабку не вернуть. Надо бы ее похоронить по-людски, хоть какая-то благодарность за дом, еду, защиту. И узнать нужно, как ее звали. Может, родственники есть, дети… Помнишь, портреты на стене?

Он помнил, но отвечать не стал, только засопел, сглатывая подступивший к горлу ком. Портреты из старого дома внезапно напомнили ему о собственной жизни, о друзьях, сыне, изменщице Лике, мерзавце Фильке, и Алексей с облегчением подумал, что у него еще не все так плохо.

Зуевы первыми подняли тревогу, узнав о беде, случившейся с друзьями. Именно Виктор и Алла примчались в больницу, едва стало известно, где находятся Тарасовы. Алла отпаивала Алексея и Ольгу куриным бульоном. Виктор, невзирая на протесты, выбил отдельную вип-палату, хотя в этом не было никакой необходимости, а сам умчался спасать брошенный в снегу автомобиль.

Потом в больницу приехала Лика, накрашенная, завитая, с тщательно отрепетированной тревогой в глазах и крохотным клатчем в наманикюренной ручке.

Увидев любовницу, Алексей изменился в лице и уволок ее подальше, в прокуренный закуток под лестницей, откуда уборщица гоняла злостных нарушителей режима, а они все равно там курили, стряхивая пепел в кадку с фикусом.

Разговора Алексея с Ликой Ольга не слышала, зато увидела, как та бежит по коридору, вскидывая тоненькие ножки, как антилопа. Мятые комья бахил на белых сапогах смотрелись потешно. Пробегая мимо Ольги, сидевшей на лавочке с безмятежным выражением лица, Лика притормозила, бросила на замотанное горло соперницы торопливый взгляд и злобно ухмыльнулась. Потом, фыркнув, задрала нос к небесам и продефилировала мимо независимой походкой, мол, видели бы мы вас всех в гробу, и ничего вы с нами не сделаете, молодыми, красивыми, роскошными…

После этой встречи на душе у Ольги было одновременно и гадко, и благостно, а еще появилась надежда, робкая, как первый цветок, что роковая прелестница ушла навсегда и больше в ее жизни не появится.

Вечером Алексей сходил на перевязку, а после обрадовал жену, что завтра его уже выпишут, но та, задумчиво катая по подоконнику апельсин, перебила:

— Знаешь, я тут о Ванечке думала.

Алексей понял, что она говорит не о дезертире, дремавшем на соседнем этаже, а о сыне, и настороженно насупился.

— В общем, я готова его отпустить. Я никогда Ванечку не забуду и еще очень долго буду выть от тоски, но траура с меня достаточно. Я устала жить одна в четырех стенах и думать о том, как мне плохо. Не хочу.

Он подошел ближе, сграбастал ее свободной от перевязи ручищей с перебинтованной кистью и прижал к себе.

— Оль, мы справимся.

— Мы? — уточнила она, вздернув брови, хотя прекрасно понимала, что он хочет сказать.

— Мы, конечно. Или ты думаешь, что я тебя куда-то отпущу?

— А я больше никуда и не уйду, — пообещала Ольга и прижалась к нему, вдыхая такой родной запах его тела, смешанный с резким запахом медикаментов. Прижимая Ольгу к себе, Алексей поцеловал ее в макушку, и зажмурился, чувствуя, как кончики пальцев наливаются жаром, отгоняющим грустные мысли.

Они думали об одном и том же, по-разному, по-своему, но об одном.

«Если вдруг тебя не станет, как мне дальше жить? И зачем?»

В приоткрытой створке окна появился грязный воробей. Он с интересом оглядел целующуюся парочку и, посчитав их неопасными, бодро запрыгал по подоконнику и несколько раз радостно чирикнул, подставляя бурые перья уже почти весеннему солнцу.