Глава 21

Санки нашлись в кладовке у администрации — те самые, деревянные, с железными полозьями, чуть потертые, будто на них катались целые поколения «постояльцев с детьми». Администраторша в свитере с оленями выдала их без лишних вопросов, только посмотрела на нас тем взглядом, которым смотрят на пару, у которой «всё сложно», но разбираться лень.

Тимур молча взял санки, кивнул мне, подталкивая к дорожке.

— Расслабься, — сказал он. — И постарайся не сломать себе шею.

— То есть ты за безопасность отвечаешь? — не удержалась я.

Он глянул на меня краем глаза.

— Нет. Я отвечаю, чтобы ты потом не выла.

Я только фыркнула в ответ.

Горка оказалась за домиками — низкая, но длинная, с укатанным снежным желобом. Там уже тусовались люди: кто-то с детьми, кто-то просто с кружками и красными носами, кто-то снимал на телефон, как взрослый мужик на спор съезжает на ледянке и плюхается в сугроб носом, а потом изображает, что так и задумано.

Я стояла на вершине, смотрела вниз и думала, что сейчас мне будет стыдно. Что я не смогу — потому что взрослые так не делают.

Тимур поставил санки рядом.

— Садись.

— Я сама знаю.

— Тогда садись сама.

Я уселась, неловко устроив ноги. Снег скрипнул под полозьями, как предупреждение. Тимур встал сзади, взялся за спинку.

— Только не толкай сильно, — попросила я, уже понимая, что это бесполезно.

— Поздно, — ответил он.

И толкнул.

Сначала ничего. Потом санки пошли — плавно, быстрее, быстрее. Воздух ударил в лицо, щёки моментально обожгло холодом. Я непроизвольно пискнула — некрасиво, не героически, а как человек, который не ожидал, что ему вообще будет весело.

Внизу санки врезались в мягкий сугроб и остановились. Я выдохнула, рассмеялась и тут же замолчала, не ожидая от себя подобного легкомыслия.

Тимур подъехал следом, стоя на ногах, как какой-то наглый подросток. В конце он подпрыгнул, поймал мои санки за верёвку и выпрямился, будто это было не шоу, а обычное дело.

— Ну? — спросил. — Жива?

— Пока да, — призналась я и почувствовала, что с трудом сдерживаю улыбку.

— Еще раз.

— Ты с ума сошёл.

— Ещё раз, Алина.

Вот это «Алина» прозвучало неожиданно весело. Не как команда, а как «давай, не ломайся». И я снова села.

Второй раз было уже не страшно — смешно. Я даже успела поднять руку, как будто это американские горки, и тут же пожалела: пальцы замёрзли моментально. Внизу я вылетела в сугроб боком, снег забился за воротник, и я зашипела от холода.

Тимур подхватил меня за локоть, поднял легко, будто я ничего не весила.

— Не дергайся, — велел он.

— Я не дергаюсь, я… — я вытерла снег с лица. — Я просто вся мокрая.

— Я вижу.

Он стряхнул снег с моего плеча ладонью — коротко, уверенно, как будто это его работа. Мне почему-то стало жарко, хотя вокруг был мороз.

Мы поднялись обратно. Я шла, дышала рвано, снег хрустел, а в голове на секунду — тишина. Без Марата, без папок, без Гаджиева. Просто горка, лес и человек рядом, который умеет держать меня за локоть так, что становится спокойно.

На вершине я остановилась, потому что мысль всё равно догнала.

— Слушай, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А почему мы… не можем просто сходить туда?

Тимур не сразу понял, о чём я. Или сделал вид, что не понял.

— Куда?

— В соседний комплекс. — Я кивнула в сторону лесной дороги, где между деревьев угадывались крыши. — Посмотреть. Что там с ним. Что вообще происходит.

Он молчал секунду. Потом взглянул на меня — не строго, а будто прикидывал, насколько я сейчас на грани.

— Ты вся в снегу, — сказал он.

— И что?

— И то. Замерзнешь через пять минут. Заболеешь. Начнешь ныть.

— Я не ною.

— Ты уже ноешь, — спокойно заметил он.

Я сжала губы. Злость поднялась быстро — именно потому, что аргумент был… нормальный. Не «не лезь», не «опасно», не «я сказал». Просто — «ты мокрая и холодная».

— Это отговорка, — возразила я.

Он чуть наклонился ко мне, чтобы слышно было только мне.

— Это не отговорка. Это причина, — произнёс он тихо. — А ещё там сейчас не место для тебя. Поняла?

Я хотела спросить: почему ты так уверен? Сказать: я видела твою руку в руке Гаджиева. Хотела много чего. Но слова застряли.

Поэтому я кивнула, будто согласилась.

— Ладно, — произнесла я. — Ещё раз на санках. И домой.

Тимур не стал возражать. Просто взял веревку, подтянул санки ближе.

— Садись, — повторил он.

Я устроилась, натянула капюшон, спрятала подбородок в шарф.

— Только не в сугроб, — предупредила я.

— Не обещаю, — хмыкнул он.

Толчок — и мир снова поехал.

Внизу, смеясь и отплевываясь снегом, я вдруг заметила, что Тимур не смеётся. Он не смотрел ни на горку, ни на людей.

Глаза впились в мое лицо. И в его взгляде появилось что-то новое, куда более опасное, чем холодное равнодушие.