Глава 40. Игорь. Решения приняты

— Таня, хватит ко мне ходить, я уже все сказал, не заставляй причинять тебе физическую боль, ты же знаешь, я спокойный человек, но так и чешутся руки отбить голову. Никогда, слышишь, никогда не смогу тебя простить за то, что ты совершила!

— Игорь, пойми, я не убивала ее. Ты же взрослый человек, осознаешь, что это были только слова, догадки, предположения, которые я озвучила твоей супруге, все остальное ее личный выбор и действия, — оправдывается, заглядывая в окно автомобиля.

— Отойди, — рычу на ее ответ. — И не преследуй меня, не ходи по пятам, что тебе нужно? Шмотки, деньги? В чем подвох? Я никогда не поверю, что ты просишь любви ради. Говори! — продолжаю повышать голос.

— Мне ничего не надо, просто быть с тобой рядом, жить вместе как раньше и забыть обо всем, что произошло. Я хочу, чтобы ты понял, это не я убила твою жену, не я, — пытается выжать из себя слезу.

— Радуйся, что за такое не сажают, я бы даже не сомневался — закинул бы в клетку к рецидивистам и забыл о тебе. И плевать на все годы, которые мы прожили, ты разочаровала меня. Мне мерзко, отойди, — практически срываюсь на крик.

— Плевать тебе? ПЛЕВАТЬ НА ГОДЫ? А как же моя молодость, моя жизнь? Не зря я наставляла рога тебе, Игорь, ты стоил того, как чувствовала, как знала, что верность моя не пригодилась бы, — в сердцах кричит Татьяна.

— Ты что? — ошарашенно уточняю. — Наставляла мне рога? — прожигаю ее глазами.

— Это твоя вина! Твоя! Вечно на работе, вечно при делах, до меня нет дела, а я женщина. Хотела любви и ласки, а не только денежных бумажек в лицо, — швыряет обвинение.

Тут я не выдерживаю и выхожу из авто. Меня буквально колотит от ее слов.

Вот же неблагодарная сука.

— Бумажек в лицо, говоришь? А не ты ли мне проедала плешь годами за эти самые бумажки? Ездила по мозгам, выклевывала их, заставляя еще больше и больше зарабатывать? Уверяя, что для мужчины главное дело в жизни обеспечить сытую жизнь своей семье? И я обеспечивал, Таня, делала все, чтобы ни ты, ни дети ни в чем не нуждались. А теперь я слышу вот это? — возмущаюсь, не обращая внимания на людей, которые оглядываются. — Ну ты вообще. Я поражен. Но самое интересное, теперь узнаю, что я еще и рогатый. Тут бы инфаркт получить, но я за последние недели уже закалился и ничего хорошего от тебя не жду. Изменяла? Отлично. ПРЕКРАСНО! Это все на твоей совести, шваль, а доживать своей век ты будешь где угодно, но только не возле меня, — заканчиваю монолог.

— Пожалуйста, — бросается ко мне и тянет за рукав, — я прошу, пожалуйста, — пытается обнимать.

— Господи, Танюха, где твоя выдержка и сучья холодность? Ты же умеешь и в глаза врать, и людей со свету сживать, и обворовывать собственного мужа, что же сейчас за истерики? Соберись! И, кстати, выписывайся в свою халупу, в моей квартире тебе больше нет места, — отталкиваю ее и снова сажусь в автомобиль.

— Не смей! Нет! Ты не посмеешь меня позорить!

— Тебя? Да ты уже опозорена, притом мне для этого ничего и делать не пришлось, — завожу авто.

— Пожалуйста, Игорь, дай мне шанс, — по щекам Тани катятся слезы, но они меня не трогают. Нажимаю на педаль и отъезжаю. В зеркале замечаю, как она опускается на асфальт коленями и руками закрывает лицо.

Плевать. Пусть хоть изрыдается. Для меня это закрытая страница.

К Ксении приезжаю слегка на взводе. Разговор с Татьяной выдался премерзкий и мне нужно взять себя в руки. Рассказывать дочери об этой грязи желания нет, да и не то у нее сейчас положение, чтобы слушать подобное.

— Как себя чувствуешь? — целую дочку в лоб и глажу по волосам.

Вид у нее немного бледный и я переживаю, чтобы ей хватило здоровья и выдержки перенести ситуацию, которая на нее навалилась.

— Все нормально, пап, — отзывается.

— Поздравляю, Иван полностью отказался от твоей недвижимости, теперь ты полноправная владелица квартиры, предлагаю снова поменять замки и избавиться от вещей твоего все еще супруга. Теперь если он вызовет службу, чтобы их взломать — смело обращайся в полицию, пусть шурует на нары. Шутки закончились.

— Спасибо, папа, я очень рада, что ты повлиял на Ваню. Не хотелось бы остаться с ребенком на руках в подвешенном состоянии, бояться, что в любой момент явится Иван и будет качать права за квадратные метры, — отвечает Ксюша.

— Милая моя, — обнимаю дочку, — я понимаю, как тебе тяжело, пережить предательство очень нелегко и моя душа болит за твое сердце, но я очень тебя прошу думать о ребенке, о своем самочувствии. Иван не стоит твоих слез и страданий.

— Пап, я не страдаю, — произносит уверенно. — Это не тот человек, из-за которого стоит мучиться, теперь я это понимаю. Пройдет время и все встанет на свои места. Конечно, мне понадобится выдержка и сила воли, чтобы прийти в себя и научиться заново верить мужчинам, но я не буду ставить на себе крест и терять веру в любовь.

— Все верно, моя хорошая, время расставит все по местам. Мне тоже предстоит о многом подумать. Страшно, что я жил и не замечал того, что происходит под носом. Я хотел бы искупить перед тобой вину, попытаться наверстать то, чего недодал, прости меня. Прости, если чего-то не увидел, не придал значения, если не защитил там, где стоило, — искренне произношу, глядя в глаза дочери.

— Тебе не нужно извиняться, пап. Я люблю тебя и знаю, что ты всегда хотел для меня лучшего. У меня нет обид, правда. Но я бы очень хотела, чтобы Таня исчезла из твоей жизни, а мы стали ближе, для меня это важно, — отвечает Ксюша и ластится ко мне.

— Ее не будет больше рядом, обещаю, главное думай о себе, у нас впереди столько хороших моментов — твоя беременность, рождение внука или внучки, я очень рад, что ты наконец-то станешь мамой, помню, как мечтала об этом и стремилась.

— Да, это мое главное событие в жизни, плевать, что ребенок будет расти без отца, счастье, что он вообще есть, бьется под сердцем, растет. Самое важное — выносить его, а остальное ерунда…