122. Страх

Дэн

Заниматься очередным подвигом до того, как закончу молчать, было невозможно, поэтому прошедшую неделю я считал небольшой передышкой для себя. Передышкой перед серьёзным испытанием.

Но до этого испытания, в выходные — только на сей раз в воскресенье, поскольку в субботу Поля была на дне рождения школьной подруги, да и мой срок по молчанию ещё не закончился, — я вновь встречался с детьми. Решили немного побыть культурными людьми и с утра наведались в Третьяковку, потом погуляли, пообедали в кафе — и вот там-то, дождавшись, пока Лёшка убежит в туалет, Поля призналась: мама аккуратно говорила с ней о своём решении. И о том, что сводить нас бессмысленно… мол, чтобы Поля больше не пыталась вытащить её в кино вместе с нами. Не теряла время понапрасну.

Я выслушал это всё с болью в сердце. Не за себя — за дочь… да и за Дашу тоже. Вряд ли это решение далось ей легко. Но, наверное, легче, чем прощать меня.

— Не отчаивайся, Поль, — посоветовал я своей девочке. — Даже если мы с твоей мамой больше не будем вместе, я по-прежнему рядом и люблю тебя.

— Я знаю, — она вздохнула. — Просто… мне всё время кажется, что это всё неправильно. Что так нельзя. Я надеюсь, что проснусь завтра — и будет лучше. Но лучше не становится, только хуже. Ты грустишь, мама тоже. Хотя она бодрится, старается, но… Заметно всё равно. Зачем? Вам же будет лучше… вместе.

— Это ты так думаешь. Мама считает иначе. Поль… — Я поколебался, но всё-таки сказал: — Я не собираюсь сдаваться. Ещё не всё потеряно. Только не говори маме…

Дочь встрепенулась, посмотрела на меня с надеждой, грустно улыбнулась.

— Не скажу.

Как именно я собираюсь не сдаваться, я не знал. Ухаживать за Дашей настойчивее — значит, раздражать её, сидеть тихо и ждать — равно отдаляться.

Ладно, что-нибудь придумаю.

В понедельник я, волнуясь до тошноты, собирался на очередной подвиг. Точнее, даже целых два подвига — поскольку один невозможен без другого. И ничего страшнее сегодняшнего события я всё равно не придумаю.

Клянусь, меня так не трясло даже в тот день, когда я должен был петь свою поэму посреди торгового центра. Ещё бы! Тогда мне максимум предстояло опозориться перед незнакомыми людьми, но сегодня…

Ирина Дроздова предложила мне очень сильную, но душераздирающую вещь. Я согласился сразу, даже не спрашивая, что об этом думает Реша… Но вовсе не ради подписчиков и подвигов я это сделал.

Я просто не мог отказаться.

Так бывает. Ты знаешь, что тебе будет больно, плохо, неприятно и вообще ужасно, но сказать «нет» — нереально. Хотя, возможно, у кого-то получилось бы… Но я не столь рациональное существо.

«Моя подруга Ольга — директор частного хосписа для детей, — писала мне в тот день Дроздова. — Он называется „Полюшко“. И там есть одна девочка, которая с интересом смотрит твой блог. Твоя поклонница, можно сказать. Ей осталось максимум полгода, у неё очень агрессивный рак, но скорее всего и того меньше. Она будет рада, если ты придёшь к ней на пару часиков. Просто придёшь, поговоришь. Её зовут Настя».

Разве я мог отказаться? Чтобы отказываться, надо любить себя больше, чем мир. А я… нет…

И теперь я стоял перед зеркалом и нервно причёсывался, глядя на своё отражение испуганно вытаращенными глазами. Надо успокоиться… Надо перестать взирать на мир с такой паникой во взгляде. Девочке Насте это будет неприятно. Я должен сделать так, чтобы она на время почувствовала себя… нет, не здоровой, конечно, вряд ли это возможно. Хотя бы не умирающей.

Но мне было страшно.

Что может быть страшнее умирающего ребёнка?

Правильно — ничего.

И я не хотел идти к ней… нет, не в глубине души, а наоборот, где-то на поверхности — именно там, где всегда пробуждается в людях самое плохое, плавает, как дерьмо в реке.

А в глубине души я хотел. Хотел прийти, хотел, чтобы девочке стало легче, хотел… да я много всего хотел, на самом деле.

Но боялся, что не справлюсь.