33. Папин сын

Даша

С Лёшкой ожидаемо оказалось сложнее.

Всё-таки Поля — девочка, а Лёшка — мальчик, папин сынок. Да, оба наших ребёнка не принадлежали кому-то одному, мы были семьёй, единым организмом. И всё-таки даже в подобных случаях обычно есть один родитель, который чуть ближе, чем второй. Речь не о том, кого любишь больше, — просто кто-то более близок, лучше тебя понимает. У Полины это была я, у Лёшки — Дэн.

И когда я заявила сыну, что мы с его папой разводимся, Лёшка поджал губы, а потом жалобно спросил:

— Может, не надо?

— К сожалению, надо, — покачала головой я. — Но ты не переживай, пожалуйста, — выдала я что-то совсем глупое, — я уверена, вы с папой будете часто видеться и…

— Мам! — завопил Лёшка, подскакивая на своей двухъярусной кровати так, что чуть не пробил головой потолок. — Развод — это плохо! Папа сам говорил: это худшее, что может случиться с семьёй!

Ох уж этот Дэн. Болтун.

— Я не знаю, худшее или нет, — вздохнула я. — Но нехорошее точно. Просто, Лёш, папа накосячил. Я больше с ним быть не хочу.

В глазах сына замерцали слёзы.

— А бабушка говорит, что Господь велел прощать! — выдал Лёшка, и я на мгновение растерялась. Спорить с Дэном как-то проще, чем с подобными прописными истинами, которые порой источала моя мама, как цветы свой запах во время цветения.

Не то чтобы она на самом деле была всепрощающей, отнюдь — уверена, если бы мой папа сделал то же, что и Дэн, мама бы оторвала ему всё, что можно оторвать, и отрезала всё, что можно отрезать. Но делать — одно, а говорить — совсем другое.

Тоже прописная истина, кстати.

— Не получится у меня простить, — я развела руками. — Но мы с твоим папой останемся в хороших отношениях и…

— А может, ты попробуешь, мам? — умоляюще сложил ладошки Лёшка. — А мы тебе поможем. Да, Поль?

Полина, судя по всему притаившаяся за дверным косяком и каким-то образом умудрившаяся рассекретиться перед Лёшкой, буркнула оттуда:

— Не поможем, Лёш. Не нужно лезть в дела взрослых.

— Но это и наши дела тоже! — возразил сын горячо, но очень расстроенно. — Ты же не предлагаешь просто сидеть и смотреть⁈

Поля промолчала, а Лёшка сжал кулаки, сверкая глазами. Я бы умилилась, но в это утро у меня не было сил на подобные эмоции.

— Лёш, мы с твоим папой сами разберёмся, правда, — откликнулась я устало. — Мне тоже больно, но я не могу иначе. Будет сложно, но мы постепенно это переживём. Перелистнём страницу и…

— Нет! — заявил мне Лёшка, почти спрыгнул со второго яруса своей кровати и метнулся в туалет, размазывая кулаком по лицу слёзы пополам с соплями.

Наш сын искренне считал, что мальчишки не должны плакать, поэтому то, что сейчас он сорвался, говорило о крайней степени его расстроенности.

А ведь это только начало…