Глава тридцатая: Анфиса

Я не могу вернуться в дом Островского.

Просто не могу.

Переехать к матери?

Господи. Мне трясет от этой мысли так же сильно, как и от той, в которой Островский приходит в себя и снова превращает мою жизнь в ад.

Все это время, пока я плела хитрые схемы, чтобы накопить денег в обход его надзирателей, Марат все знал. И все контролировал. Просто выжидал момента, когда пустить в ход адскую машину уничтожения.

А мать… Для нее я до сих пор средство.

Банкомат и банк в одном флаконе. Болванчик, который выдает беспроцентные и безвозмездные кредиты. Ни разу за эти годы она даже не попыталась узнать, как я живу и что со мной. И «верила» всем рассказам о моих постоянных падениях с лестницы и неудачных «встречах» с дверными косяками.

Если я заявлюсь с Алексой на руках и скажу, что мне негде жить, мать сама возьмет меня за руку и потащит обратно к мужу. Хоть в больницу, хоть куда. Еще и отчитает, какая я неблагодарная.

— Я… собираюсь переехать, — отвечаю максимально уклончиво.

— Куда?

— Вам не все равно? — К чему этот допрос? Чтобы еще больше меня унизить?

— Прекрати мне «выкать», святоша, — брезгливо отмахивается Рэйн. — Я просто хочу сформулировать максимально выгодное для нас обоих предложение.

— Я не собираюсь принимать никаких предложений. Даже и не знаю, как еще об этом сказать, чтобы до Вас, хозяин жизни, наконец дошло.

Ему не нравятся мои слова.

А мне не нравится так с ним разговаривать, но за годы жизни с Островским я научилась понимать разницу между «не хочу» и «надо».

— Мне…

Я собираюсь выдать длинную и местами едкую речь о том, куда он может засунуть все свои предложения и заявки на наследство Островского, но телефон снова напоминает о себе. Тот, второй телефон, которым я пользуюсь в экстренных случаях. И этот номер есть только у матери, пары моих доверенных лиц, которые помогали оформлять документы и счета. И еще одного человека — заведующего лабораторией, где Островский делал тест на отцовство.

Я ухожу в туалет, прячусь в кабинке и прикладываю телефон к уху.

Предчувствие грядущей бури вызывает озноб в кончиках пальцев.

— У меня были люди Островского, — без вступления говорит он.

— Что они хотели?

— Повторный анализ ДНК. И сравнение с предыдущим.

Прикладываю ладонь ко лбу и наваливаюсь плечом на хлипкую стену. Перед глазами все плывет, земля под ногами шатается, как дурная.

— Мне нужны деньги, — продолжает он.

Озвучивает сумму.

Я нервно смеюсь и на автомате говорю «нет».

— В таком случае, я все расскажу тем, кто заплатит. Я вас предупреждал.

Еле-еле, с трудом переставляя ноги, добредаю до раковины и открываю кран.

Подставляю ладонь под струю.

Алекса родилась на три недели раньше срока.

Марат не поверил, что так бывает.

И, не спрашивая моего согласия — а когда он вообще кого-то спрашивал? — сдал материал на анализ.

А мне сказал, что если Александра — не его дочь, то он сделает так, что нас обеих просто не станет, как двух грязных пятен на его жизни.

И если продолжу настаивать на наследовании, вся эта грязь всплывет наружу. Даже если снова «куплю» правильный тест. Судебная тяжба в конечном итоге похоронит нас с дочерью. И единственный способ отмыться от всего этого — добровольно уйти с арены и отдать все Рэйну. Или бывшим женам Марата. Или его детям.

Я прикладываю мокрую тыльную сторону ладони к губам.

Душу слезы, слабость и жалость к себе.

Смотрю на свое отражение.

Бледная, как мертвая.

Совсем «не товарный» вид.

Пощипываю щеки, чтобы прилившая кровь «нарисовала» румянец.

Прикусываю губы.

Никто не причинит вред моей Капитошке.

Там, в зале, сидит вздорный дурной мальчишка, которому чешется закрыть личный гештальт и досадить отцу, занявшись сексом с его женой.

Даже если этот мальчишка совсем ничего не знает.

Плевать.

Это просто цена свободы для нас с Алексой.

И, в конце концов, мне было хорошо с ним в постели. Тот единственный раз, когда я все-таки узнала, что секс может быть приятным. Я не милая славная хорошая девочка. Уже давно не она. И не перед кем корчить недотрогу, которая падает в обморок от вида мужского члена.

Так что…

Возвратившись в зал, усаживаюсь за стол, привлекаю внимание официанта и прошу принести бокал «Вдовы Клико». Рэйн не вмешивается, только наблюдает.

Я делаю жадный глоток, жмурюсь, когда пузырьки щекочут язык и слизистую.

— Предложение все еще в силе? — спрашиваю, заставляя себя приклеится взглядом к Рыжему дьяволу.

— Неприятный звонок? — вопросом на вопрос отвечает он.

— Это не имеет никакого отношения к тому о чем я спросила. И так, Роман: Ваше предложение еще в силе?

Он подается вперед, выкладывает руки на стол, сцепляет пальцы в замок и с каким-то собачьим любопытством наклоняет голову к правому плечу. Как будто с такого ракурса ему видны все мои грехи.

— Абсолютно в силе, Красотка.

Даже не получается сдержать улыбку, потому что это обидное прозвище как нельзя кстати: так и просится на ум сюжет одноименного фильма с Гиром и Робертс.

С той лишь разницей, что я не дешевая проститутка с улицы.

Я — дорогая элитная блядь.

Сглатываю.

«Прости меня, отче, ибо согрешила…»

— Мне не нужны деньги Островского. И весь его хлам тоже не нужен.

— Как-то ты слабо торгуешься, — констатирует Рэйн. Не улыбается — продолжает просто наблюдать.

— Я хочу десять миллионов евро, полное право владения ювелирным домом и его торговой маркой, и больше никогда не видеть ни Вас, ни вашего отца. В обмен я официально откажусь от всех притязаний в добровольном порядке, и мы зароем всю эту историю.

Рэйн кривит губы.

У Островского — миллиарды.

Так что я и правда плохо торгуюсь.

Но мне ничего не нужно. Утром была готова драться на смерть за то, на что имею право. А сейчас хочется лишь одного: пережить весь этот кошмар и уехать в мою маленькую лондонскую квартирку где нас с Капитошкой уже никто и никогда не достанет.

— Часть суммы мне нужна уже сейчас. На чистом счету куда не доберутся ищейки Островского.

— Сколько?

— Пятьсот тысяч.

— Значит, и правда плохой звонок, — подытоживает Дьявол и достает телефон. — Закажи еще вина, Монашка. Хочу, чтобы сегодня была пьяная и дурная.

Я стараюсь не придавать большого значения его этим заявлениям.

Просто держу в уме, что Рэйн, даже в дорогом костюме и туфлях, и явно с хорошими деньгами, все равно еще мальчишка: фыркает, смотрит на все с максимализмом, много ругается и не думает о будущем. Хочет все и сразу, не думая о последствиях.

Вино я не заказываю. С моим на «вы» к алкоголю, даже одного бокала будет достаточно, чтобы в голове зашумело. Не люблю чувствовать себя расслабленной, теряющей контроль, но сейчас это необходимо, потому что иначе просто сбегу. Забуду обо всем — и сбегу.

Рэйн говорит по телефону: расслабленно, лениво, на хорошем английском с выразительным британским акцентом. Нетрудно догадаться, где он провел все эти годы. Чем занимался? Остается только догадываться.

На мгновение, когда Дьявол слегка повышает голос, отдавая какие-то указания, я пытаюсь представить, каким бы теперь была та их встреча в день нашей с Маратом свадьбы. Дал бы этот, новый Рэйн, так себя избить? Это настолько абсурдно, что рот снова наполняется горькой слюной.

Он убирает телефон на стол, смотрит на часы, на меня и все-таки заказывает вино. Просит не откупоривать, потому что возьмем с собой. Чувствуя хорошие чаевые, официант чуть не кланяется в пояс. И мне снова дурно.

Четыре года я огрызалась из последних сил, и для чего? Чтобы сменить одного Островского на другого. Перекочевать из одних рук в другие, оставшись такой же бесправной игрушкой.

— Мне… — резко встаю, чуть не опрокидывая стул. — Нужно на воздух. И позвонить.

Иду быстро, но Рэйн даже не пытается меня остановить.

На улице снова морось и серые тучи прямо над головой.

Как будто даже погода со всеми ими заодно и подбирает максимально мрачные декорации.

— Я… не могу сегодня, — одергиваю локоть, когда Рэйн выходит и пытается провести меня до машины. — Дочь с няней, мне нужно ее забрать.

— Ни один ребенок не умер от того, что остался под присмотром няни, — заявляет он. Без заминки, как будто точно знал, что сейчас я скажу именно это.

Отхожу в сторону, зло всматриваюсь в его не красивое, но какое-то адски притягательное лицо. Бесполезно искать там хотя бы намеки на сострадание, но во все всегда жила мечтательница и идеалистка. Иначе я бы просто не выжила.

— Мне плевать на твое сломанное детство, Рэйн. — Меня рвет в клочья. Он не может знать, что у них с Алексой… Но мне все равно больно от этого пренебрежительного тона, словно речь идет о домашней зверушке. — И на то, что у тебя злость на весь мир. Я люблю свою дочь больше всего на свете, и она всегда, ВСЕГДА будет моим номером один. Так что либо ты сейчас успокоишь свое взбесившееся от вседозволенности либидо и мы встретимся завтра, либо тебе придется меня изнасиловать прямо сейчас. Выбирай. Мне все равно, я просто хочу, чтобы все это закончилось.