Глава сороковая: Анфиса

Я не знаю, что будит меня раньше: приятный аромат поджаренного белого хлеба или счастливый смех моей Капитошки. Наверное, и то, и другое одновременно, потому что когда открываю глаза, мне хочется поставить этот сон на паузу и смотреть его до бесконечности, как заевшую на любимом куплете пластинку.

Почему-то в голову лезет фраза известного классика: «Остановись мгновенье — ты прекрасно…»

Все счастливые женщина одинаково громко думают всякие романтические глупости.

Приподнимаюсь на локтях и прислушиваюсь: кажется, Алекса учит Рэйна рисовать.

Судя по его интонации в его голосе — не очень удачно.

На тумбочке около кровати — накрытая салфеткой тарелка. Как любопытная девчонка заглядываю под нее и понимаю, откуда этот потрясающий запах: гренки перемазаны мягким сливочным сыром и медом, а отдельно — ржаные брускетты с красной рыбой.

Судя по оформлению — все это из ресторана. Я бы очень удивилась, если бы у Рэйна обнаружились еще и кулинарные таланты.

На подставке рядом — большая чашка капуччино.

Я так быстро набрасываюсь на все это, что когда Рэйн заглядывает в комнату, застает меня всю в крошках, с набитым ртом и растерянной улыбкой.

— Доброе утро, Монашка. — Он осматривает «картину», смеется в кулак и садится на кровать рядом, нахально откусывая от моего тоста. — У тебя такой цветущий вид с утра, как будто трахалась всю ночь. Не стыдно тебе, пропащая женщина?

Я с трудом проглатываю все, что толком не прожевала.

Первая мысль — сказать ему, какой он дурак.

Вторая — выплеснуть в лицо все содержимое чашки.

И только потом понимаю, что он просто шутит.

— Александра в порядке? — Мне стыдно, что дочка могла подумать, когда застала нас в постели. Даже в четыре года она уже многое понимает. Больше, чем я думаю, она способна осознать.

— В полном, — кивает Рэйн. — Хватит обо всем беспокоится, Монашка, я же сказал, что пока ты со мной — все вопросы решаю я.

Все чудесно.

Кроме этого «пока».

Как будто мы уже попрощались, наперед, чтобы потом просто разойтись.

Запиваю горечь сливочным напитком с нотками шоколада, набираюсь смелости, чтобы спросить, как прошел разговор с Островским, но у Рэйна звонит телефон и когда он смотрит на экран, быстро поднимается и идет в ванну, ни говоря ни слова.

Дверь закрывает.

Я слышу шум текущей из крана воды и обрывки слов: «Я занят… Вернусь через пару недель… Да, я здесь…»

Глупо вот так сразу думать, что это звонит женщина, но я уверена, что не ошиблась. Это логично — у молодого успешного мужчины должна быть соответствующая его статусу женщина. Конечно, его ровесница. Совершенно точно не «разведенка с прицепом», как нас между собой называют некоторые мужчины.

Спасибо, реальность, за отрезвляющий удар по голове.

Когда Рэйн выходит, я успеваю заскочить в ванну и быстро принимаю душ. Жестко соскребаю с кожи все остатки прошлой ночи, вдалбливая в голову: это просто секс, это ничего не значит, это часть «сделки», моя половина того, что необходимо сделать в обмен на свободу для нас с Капитошкой.

Нужно только собраться с силами и как-то поговорить с дочерью.

Господи, что же я за дура.

Если бы можно было расшибить лоб в обмен на «науку» больше никогда не позволять себе забываться, я бы так и сделала.

— Все хорошо? — спрашивает он, когда через полчаса выхожу уже причесанная и одетая.

— Да, конечно. — Хочу пройти мимо него, но он берет меня за локоть и вынуждает посмотреть ему в глаза. — Мне больно, Роман.

— Ночью тебе это нравилось, — прищуривается он.

— Ночью я исполняла часть нашей сделки. Как ты и хотел.

Он поджимает губы до побелевшей тонкой полосы. Выжидает, как будто дает мне шанс передумать и забрать свои слова обратно.

Я бы очень этого хотела.

Но в тридцать уже слишком опасно предаваться всяким иллюзиям, тем более тем, в которых молодой независимый мужчина, «взявший меня в аренду», вдруг предложит руку и сердце.

— Мне кажется, ты говоришь какую-то надуманную херню, — продолжая держать мой локоть в тисках своих пальцев, говорит Рэйн где-то у меня над головой.

Мне безумно нравится, что он такой высокий, сильный, настойчивый и иногда творящий полную хрень. Это словно концентрация жизни, что-то вроде адреналиновой сыворотки, чтобы мое сердце забилось после безнадежной и окончательной смерти.

Но мне нельзя.

Я должна думать о дочери.

Я не хочу и не буду похожа на свою мать.

Даже если ради счастья дочери придется пожертвовать абсолютно всем. Я бы не задумываясь отдала жизнь, если бы кто-то прямо сейчас сказал, что такой обмен гарантирует ее бесконечное счастье и безоблачное будущее до самой старости. Жаль, что подобные чудеса случаются либо в слишком сказочных книгах, либо в ужасах про призыв демонов и джинов.

— Ты все еще делаешь мне больно, — продолжаю стоять на своем. Только эту фразу и могу повторять. Как заклинило. — Я не клялась тебе в любви, и мы оба знаем, что это просто договор. Который я буду выполнять безупречно до тех пор, пока ты так же выполняешь свою часть.

— Кстати, о моей части. — Рэйн как-то очень резко бросает мою руку. И это еще больнее, чем стальная хватка пальцев, после которой на мне наверняка останется пара свежих следов. — Островский пришел в себя и Алекса уже ошивается около его койки.

Горько усмехаюсь.

Кто бы сомневался, что именно она прибежит замаливать грехи, чтобы урвать хоть что-то. Она же была его женой, она знает, как и что ему сказать, чтобы максимально красиво и эффектно втоптать себя в грязь. Тогда Островский будет доволен и заплатит за акт показательного самобичевания, возможно, не один миллион. С его доходами уже можно позволять себе даже такие спектакли.

— Тогда… Мне противно, что приходится говорить об этом, но другого выхода нет. — Самое время пересмотреть наш договор, я полагаю. Раз ты больше никак не можешь повлиять на наследство, то…

В горло словно натолкали лезвий от бритвы.

Каждое слово кровоточит.

— Ну, Красотка, продолжай, чего застряла, — зло щурится Рэйн.

Он уже все понял.

Поэтому я теперь «Красотка».

Уже не «Монашка».

— Пожалуйста, заплати мне за ночь, и мы просто разойдемся.

Мне не плевать, что он обо мне думает. Слишком сильно «не плевать», чтобы не обращать внимания на выразительную боль в груди, когда Рэйн пожимает плечами и, поворачиваясь ко мне спиной, тянется к внутреннему карману пиджака.

Мне нужны деньги чтобы хотя бы на время скрыться из поля зрения Островского.

Чтобы придумать, как вывезти дочь из страны без его разрешения.

— Кстати, — Рэйн протягивает мне золотую пластиковую карту, — я сказал Островскому, что Капитошка — моя дочь. Раз уж он все равно считает тебя блядью.

Теперь я в полной мере понимаю, что значит выражение «земля уходит из-под ног».

Именно это со мной и происходит. Чтобы не свалиться, хватаюсь за дверной косяк сразу двумя руками, но мир от этого не становится стабильнее.

Он… что сказал?

— Зачем…? — Я даже не знаю, хочу ли услышать ответ.

«Считает тебя блядью…»

Мне в лицо, как плевок.

И даже если я заслужила…

После побоев, сломанных ребер и синяков, которые отпечатались у меня под кожей, я была уверена, что умею справляться с болью.

Не умею.

Я ничего и не знала о боли до этого момента.

— Хотел посмотреть, как эта старая тварь истечет желчью. Надеялся, что он сдохнет, но не с моим счастьем.

Рэйн говорит обо всем с таким выражением лица, словно для него все это — просто игра в боулинг: главное выбить страйк, а чьим сердцем — да не все ли равно?

— Он не поверит. — Кого я убеждаю? Островский уже ухватился за эту идею, уже направил своих ищеек по этому следу.

— Да в общем срать, что он там думает. — Рэйн передергивает плечами и сует карту в карман моего пиджака. — Там достаточная сумма, Красотка. Эта квартира оплачена на две недели вперед. Ты можешь жить здесь все это время, трахаться со мной и рассчитывать на мою защиту.

— Целых две недели, — язвлю я.

— Это лучше, чем ничего, — отзеркаливает он. — Потому что я — единственный человек в этой сраной стране, которому плевать на деньги и связи этого мудака. И единственный игрок на твоей стороне.

После прошлой ночи…

Это слишком жесткое приземление в пустоту и ничто.