Глава сорок шестая: Анфиса

Конечно же, Островский узнает о случившемся еще до того, как я приезжаю домой.

Он встречает меня в гостиной, в своей излюбленной позе: сидя в высоком кресле, с тростью на коленях и с капельницей в вене, которая, словно синтетическая вена, тянется от его локтя до медицинской стойки, на которой висят пакеты с прозрачными растворами.

— Это что за херня? — спрашивает без предисловия.

Я горьким опытом научена быть тихой и послушной. Он меня как собаку выдрессировал: за любой намек на неповиновения — или то, что Марат посчитает за «фокусы» — получи в голову или в живот.

Так что отвечаю, как было, абсолютно честно.

Даже по секундам.

Островский хмурится, но ему все равно не к чему прицепиться, потому что между рассказом шакала и моим просто не может быть расхождений.

— Решила лечь под еще одного ссыкуна? — Он все равно зол.

— Я могу отказаться от работы, если ты хочешь, — говорю спокойно и покорно. — Эта работа не доставит мне радости. И так много дел с выставкой.

Островскому нравится осознавать, что я буду загружена максимально сильно.

Это что-то вроде его «чтобы отрабатывала хлеб, который жрет».

Так что, после длинной паузы, он разрешает.

Мне приходится работать на всю катушку: я приезжаю домой только чтобы поспать, переодеться, переодеть Капитошку и снова уехать в студию.

Но в утро обозначенного дня у меня есть эскиз колье из белых и розовых алмазов, с крупным камнем в центре, и все это в витиеватом обрамлении нитей белого золота. Достаточно просто, но элегантно и абсолютно точно — эксклюзивно.

Ян назначает встречу в сквере неподалеку от крупного торгового центра.

А когда я приезжаю, то он встречает меня не один, а с той самой «особенной девушкой».

Меня словно вколачивают прямо в плотный строй тротуарных плиток.

Потому что даже невзирая на прошедшие годы и кардинальные изменения во внешности, я не могу не узнать человека, из-за которого моя жизнь превратилась в кошмар.

Мою сестру Светлану.

У нее другая прическа, заметно «наросло» сзади и спереди, загар в стиле «я почти Рианна», другой нос, губы и овал лица.

Но это Светлана.

Я украдкой кошусь на лицо бульдога за моей спиной, но он как будто даже расслабился. Еще бы: ну какой нормальный любовник приходит на тайное свидание со своей второй половиной?

Светлана сокращает расстояние между нами, как ни в чем не бывало протягивает ладонь для рукопожатия.

Держу руки по швам, как солдатик из коробки.

Это что — шутка такая?!

— Не будь дурой, Анфиса, — почти что с закрытым ртом шипит Ян. — Хочешь на хер все испортить своим каменным лицом?!

— Что испортить? То, что вот она сама же и сделала?!

Мой голос невольно срывается, но я кое-как маскирую его смехом. Вроде как я очень рада знакомству, хоть Светкину ладонь пожимаю со всей злостью. Так, что она кривится и дергает ее на себя, изображая какое-то непонятное удивление.

В самом деле, сестра, с чего бы мне злиться?!

— Анфиса, — Светлана натянуто улыбается. — Отлично выглядишь.

— Отлично врешь, — мгновенно отвечаю я.

Может быть, позвать цепного пса Островского, сказать, что вот тут у меня беглянка и причина всех его бед, и обменять ее на нашу с Капитошкой свободу?

Кому-то такие мысли могут показаться странными, а для меня они очень даже веют одним из возможных вариантов вырваться на свободу. Никто в моей семье никогда не думал о том, что будет, если я вдруг перестану закрывать их своей спиной. Мной прикрылись как щитом: на, Островский, сахарную кость, жри.

Мать получала от него деньги все эти четыре года.

И она ни разу не помогла мне, когда я попросила помощи. А в наш последний раз говор три года назад, в лоб сказала, что если я не успокоюсь и не перестану говорить ерунду, она сама скажет Островскому, что за мысли бродят в моей дурной голове.

Моя собственная мать.

Женщина, с которой мы когда-то были связаны целой пуповиной.

Так, оказывается, тоже бывает.

И вот теперь — явление блудной сестры.

— Нужно поговорить. — Светлана берет меня за локоть, но я настойчиво высвобождаю руку.

— Тронешь меня еще раз — и этот бравый молодец за моей спиной узнает, кто ты и отвезет тебя по назначению.

Сестра прищуривается. Ей нужно время, чтобы понять, что я не шучу и готова сделать это хоть сейчас, если она допустит еще хотя бы одну ошибку.

— Хорошо, — она кривит свои огромные губы и каким-то жеманным жестом предлагает прогуляться до ближайшей летней площадки кафе.

Охранник следует за нами на расстоянии пары метров.

— Наверное, я должна кое-что…

— Света, просто скажи, зачем ты объявилась, — перебиваю ее попытку объяснить прошлое. — Все остальное мне вообще не интересно. Ты знала, что будет после твоего побега. Ты знала, что заплатит за твой «порыв души». Ты знала, что Островский никогда не простит и отыграется на том, кого ему отдадут на растерзание. Ты все это знала. И все равно сбежала. Потому что тебе всегда было плевать на всех, кроме своего личного «хочу». Это единственная правда, которая у меня есть и разменивать ее на твои дешевые оправдания и фальшивые слезы я не буду. Даже если вывернешься наизнанку.

Мы садимся за стол и пока Ян делает заказ, мы с сестрой синхронно снимаем солнцезащитные очки и смотрим друг на друга, словно две разозленные гадюки.

Никто и ничто не заставит меня войти в ее положение.

Никогда.

Потому что все эти четыре года она жила в свое удовольствие и даже не пыталась узнать, как у меня дела. Судя по ее виду — не перебивалась с хлеба на воду.

— Островскому осталось жить… сколько? — Светлана делает вид, что подсчитывает в уме.

— Несколько месяцев, максимум — полгода, — подсказывает Ян.

Даже жаль разочаровывать эту сладкую парочку, но придется.

— Его лечащий врач год назад сказал, что счет идет на недели. Так что на вашем месте, я бы не рыла могилу раньше времени, потому что Марату хватит сил уложить туда вас. Друг на дружку, стопочкой.

Света снова кривит губы. Достает из сумочки пачку дамских сигарет и закуривает.

Они с Яном перебрасываются долгими взглядами.

— Отдай мне Островского, — говорит сестра. — Он всегда хотел меня, а я готова дать ему то, что хочет он. Лучшую версию себя.

Мне кажется, что мир сошел с ума, потому что такие вещи нельзя говорить в трезвом уме.

Я все еще жду, надеясь, что сейчас Светлана засмеется — как делала раньше — скажет, что пошутила и назовет какую-то другую. Нормальную причину своего внезапного «явления». Но время идет — а сестра продолжает отмалчиваться и выжидающе смотреть на меня.

— Вы же это не серьезно?

Ян вздыхает, и выражение его лица «кричит» громче всяких слов: «Ну я же говорил!»

— Я знаю Островского, Анфиса. Знаю, что ему нужно и что он любит. Лучше, чем ты.

— Тогда ты должна знать, что жива только потому, что он не знает о твоем существовании.

— Возможно, Марат не будет так уж не рад нашей встрече спустя годы.

Светлана многозначительно улыбается.

— Всем нужно папочкино наследство, — говорит Ян, потягивая мохито из большого бокала, в котором листьев мяты, кажется, больше, чем самого напитка. — Но у него есть только двое законных детей — я и Лиза. Ни Рэйн, ни ты с твоим ублюдком, не имеете права даже на копейку. И раз отец не хочет поделить все по закону — мы тоже не будем играть честно. Цель всегда оправдывает средства.

До меня очень медленно, но, наконец, доходит.

Не просто так Алекс «вдруг» появилась у койки умирающего.

Не просто так она вдруг обласкана и допущена к «царскому телу».

И Светлана здесь, и сейчас — тоже не «вдруг».

Дети Островского и его законные наследники, поняв, что могут потерять абсолютно все, решили, что выгоднее перебороть неприязнь и разделить добро между собой, чем не получить совсем ничего, потому что перед смертью у Островского случилось помутнение и он решил отдать все сыну, которого никогда по-настоящему не считал своим.

Ну или мне.

Впервые в жизни я не понимаю, что происходит, кроме очевидной вещи — все это время за моей спиной шла какая-то другая игра.

И мной тоже играли, только я пока не понимаю, как и зачем.

— И когда вы только спелись? — Перевожу взгляд с Яна на сестру и обратно. — Нет. не отвечайте. Боюсь, моя вера в людей еще никогда так низко не падала. Вряд ли теперь подниму.

— Тебе ничего не нужно делать. Анфиса, — говорит Светлана. — Только пару вещей, которые повернут ситуацию в нужное русло. А потом молча и без претензий на наследство отойти в сторону.

— Мавр сделал свое дело, мавр может быть свободен? — не могу сдержать иронию. — Тебе тоже пообещали кусок пирога? Какая у тебя роль? Или… она у вас с матерью на двоих?

— Ну хватит! — Светлана нервно сминает сигарету в пепельнице, но я с ужасом и отвращением понимаю, что невольно попала в цель. — они с матерью тоже давно играют в команде «обделенных деток». Играют против меня. — Мать не зря говорит, что ты — бесполезная трата ее жизненных ресурсов. Сделай хоть что-то для семьи, Анфиса. Перестань творить всякую херню и играть в крутую хитрую телку. Твои ошибки слишком дорого обходятся нам всем.

«Эта бесполезная трата кормила ее последние четыре года, пока ты, сестричка, наращивала сиськи и жопу, и разучивала «Сто советов, как соблазнить психа-олигарха и выжить».

Но я не говорю это вслух.

«Твои ошибки слишком дорого обходятся…»

Ян, Лиза, Алекс, Светлана, моя мать и бог знает кто еще — одна команда.

Светлана появилась не просто так. Она здесь, чтобы стать новой женой Островского: той, с которой можно договориться, и которая уж точно не даст ему повод в последний момент переписать все добро в какой-нибудь благотворительный фонд, лишь бы оно не досталось «плохим деткам».

Такой был план.

Вот почему Алекс так удивилась решению Марата не вышвыривать меня за порог а оставить при себе в качестве жены, об которую он привык вытирать ноги.

Даже в идеальных планах бывают неожиданные виражи.

Но и это не главное.

Марат говорил, что в курсе всех моих дел, знает обо всех моих счетах. Знает совершенно все. Но он не господь бог. Невозможно знать абсолютно все, если не понимать, где искать.

Меня подташнивает от внезапной противной липкой как застоявшаяся вода догадки.

Он все это время «слушал» мой второй телефон, потому что именно по нему я вела все свои дела.

Но о существовании этого номера из приближенных к Островскому знал лишь один человек.

Моя мать.

Поднимаю взгляд на Светлану и мысленно радуюсь, что под рукой нет ничего достаточно острого или огнестрельного, иначе мне не хватило бы сил сдержаться.

— Чья была идея подкинуть Марату «мысль», что Александра — не его дочь? — Впиваюсь пальцами в край стола. — Твоя? Матери? Кому из вас вдруг стало страшно, что я могу стать наследницей всего — и вы все останетесь за бортом?

— Мамы, — даже не пытается скрыть Светлана. — Представляешь, как мы все удивились, когда все это оказалось правдой? Как ты могла лечь под этого… Он же…

Сестра брезгливо морщит нос.

А я вдруг как никогда сильно понимаю, что больше никому не верю.

В этой жизни сейчас и всегда будет только один человек, который до последнего будет бороться за нас с Капитошкой.

И этот человек — я.