Глава шестьдесят вторая: Рэйн
Через пару дней после того, как новость о том, что Островского отпустили под домашний арест, я беру Единорожку и мы идем гулять в парк аттракционов.
Анфиса заканчивает собирать вещи и как раз уехала переоформлять право собственности на ювелирный дом. И я впервые в жизни чувствую, что живу не зря. И не зря все эти годы напрягал мозг и зарабатывал деньги.
Потому что, даже если это звучит не как в сказке, но именно деньги и еще парочка отбитых приятелей помогли освободить моих женщин из клетки, в которой они сидели очень долго.
Так что…
— Упало, — грустно говорит Единорожка, глядя на вывалившийся из вафельного рожка белоснежный шарик мороженного. Поднимает на меня грустный виноватый взгляд, потому что за этим каким-то очень авторским мороженным мы выстояли длинную очередь и Алекса чуть не пищала от восторга, когда заполучила свой заветный рожок. — Извини. Я не хотела.
Я чуть крепче сжимаю ее ладошку, веду до ближайшей лавочки и усаживаю, чтобы самому сесть перед дочкой на корточки.
Дочка.
Чертова улыбка появляется каждый раз, когда я мысленно называю это мелкое хулиганистое, но очень смышлёное чудо — дочкой.
Александра смотрит очень внимательно, уверенно сжимая в руке уже пустой рожок.
— Единорожка, слушай.
Я забираю пустой стаканчик и выбрасываю его в урну. Достаю из кармана маленькую упаковку влажных салфеток и сам — хоть малышка может справиться сама — вытираю ей ладони. Просто хочу делать то, что делают нормальные отцы: быть опорой, защитой и поддержкой для девчонки, которая должна смотреть и видеть перед собой не тирана, а стену, за которой можно спрятаться от всех невзгод.
— Это просто мороженное. Мы купим еще. Одно или два, или три. — Я бы купил ей целый мороженный заводик, если попросит. — Купим столько, сколько тебе нужно, чтобы наесться и быть в хорошем настроении. Ничего страшного не случилось. Ты просто случайно уронила. Я в детстве чего только не ронял.
Алекса выслушивает, сосредоточенно сопит спрашивает:
— И ты не будесь меня лугать?
Мне стоит больших усилий не подать виду, как сильно я зверею от одной мысли, что все эти годы мой ребенок жил рядом с существом, которое настолько ненавидело весь мир, что умудрилось запугать даже маленького ребенка. Что Островский своими грязными лапами растоптал то, что бесценно — детскую веру в то, что отец должен защищать и оберегать.
— Единорожка, я никогда не буду тебя ругать. Ни за что.
— Плавда? — Она неуверенно улыбается.
— Честное папино слово.
Даже не знаю, почему вдруг говорю это — обозначаю свою роль в ее жизни.
Мы с Анфисой так толком и не обсуждали, как лучше сказать дочери, что на самом деле ее отец — я, а не мудак, который не стеснялся поднимать руку на них с мамой. Сошлись на том, что удобный момент так или иначе появится сам, и когда это случится — мы найдем подходящие слова, чтобы сказать Единорожке правду.
Вот, похоже, тот самый момент.
Еще секунду думаю, что Алекса не предаст этому значения, но она уже немного наклоняет голову на бок и явно переваривает мои слова, пытаясь понять, почему я так сказал.
— Я знала, — говорит неожиданно уверенно.40393c
— Что знала?
— Кто мой настоясий папа.
Даже не знаю, как и реагировать на это абсолютно искреннее детское признание.
То есть, пока мы с Анфисой строили теории и выжидали, наша маленькая девчонка все давно поняла.
Хотя, чему я удивляюсь? Это ведь моя порода — Рэйновская. Не Островская.
Замечаю, что у меня немного дрожат руки, когда прячу салфетки обратно в карман. Надо же. Мне никто не говорил, что говорить ребенку: «Я — твой настоящий папа» будет так сложно.
— Я всегда знала, что ты где-то есть, — продолжает уверенно рассказывать Алекса. — Мой настоясий папа. Лызый.
Приходить пару секунд понять, что такое «лызый» и почему речь обо мне, а не о биатлоне или других земных видах спорта.
— Ры-жий, — поправляю ее по слогам, рокотом растягивая первую букву.
Алекса пытается повторить несколько раз, но в конечном итоге мы оба сдаемся.
— Ну лыжий так лыжий, — делаю вид, что сдаюсь, и моя маленькая дочка весело хихикает, как будто натворила всяких разных маленьких безвредных дел. Выжидаю, когда она перестанет смеяться, понимаю голос до шепота и сознаюсь в своей «большой тайне»: — Я тоже знал, что у меня есть маленькая принцесса. Прости, что опоздал и тебе пришлось ждать в башне с драконом.
Дочка широко улыбается и на миг, когда вечернее солнце падает ей на щеку, я вижу тот же узор веснушек, что и на щеках. Возможно, просто придумываю — даже скорее всего — но это мои веснушки.
Алекса тянет ручки, крепко обнимает меня за шею и когда поднимаюсь, вист на мне счастливой довольной обезьянкой. Только смешно дышит в ухо, заставляя глупо смеяться от щекотки.
Правда, потом вдруг снова становится серьезной и, поворачиваясь ко мне, заявляет:
— Надо сказать маме.
Ну да, мама ведь не знает.
Я хохочу как ненормальный, представляя, как сегодня мы явимся к Анфисе, усадим ее на диван, накапаем успокоительного чая и будем в два рта вскрывать «самый большой секрет».
— Мама будет очень пелезывать, — все так же сосредоточенно размышляет Единорожка.
— Ага, — давясь смехом, соглашаюсь я. — Наверное, ей тоже нужно купить мороженное и сладкой газировки.
— Да, много, — кивает Алекса. — И платки. Вытилать слезки.
Мне всего двадцать четыре года.
Я в очень многих вещах тот еще сопляк и раздолбай.
Но одно я знаю точно: моя дочь и моя жена никогда больше не будут плакать.