Глава 28. Сергей Линия обороны

Четверг. День, от которого зависело всё. Я стоял перед зеркалом в своём кабинете, поправляя галстук. Руки были сухими и холодными. Внешне — собран, выбрит, отутюжен. Внутри — колонии муравьев тревоги ползали под кожей. Тайная тетрадь секретарши Маши лежала в сейфе. Я проштудировал её вдоль и поперёк. Это был мой тайный козырь, моя линия обороны в стиле «знаю всё, но показываю только часть».

В девять утра во двор части въехал чёрный внедорожник с номерами округа. Из него вышли трое: два подполковника из аппарата и… она. Полковник. Высокая, прямая как штык, женщина лет сорока пяти. Короткие, пепельные волосы, идеальная форма, лицо без косметики и без эмоций — гладкое, как отполированный гранит. Знакомых не было. В документах значилось: полковник Ирина Владимировна Семёнова, начальник отдела инспектирования.

Мы встретили их у входа. Крутов сиял подобострастной улыбкой. Я — отдал честь, представился. Её рукопожатие было коротким, сухим, сильным. Глаза — серые, острые, как скальпели, — скользнули по мне, будто делая мгновенный снимок: рост, вес, состояние нервной системы.

— Начнём, товарищ начальник отдела, — сказала она ровным, негромким голосом, в котором не было ни угрозы, ни одобрения. — Кабинет. Документы по списку.

Проверка началась. Два её подчинённых утонули в бумагах, методично сверяя ведомости, журналы, приказы. Крутов вертелся рядом, то и дело вставляя свои комментарии: «А вот этот момент мы как раз прорабатываем…», «Это наследство, сами понимаете…». Семёнова большую часть времени молчала. Сидела в кресле, изредка задавая вопросы. Короткие, точные, всегда по делу.

«Товарищ Орлов, поясните расхождение в актах списания имущества за июль».

«Почему договор с подрядчиком продлён без конкурсных процедур?»

«На основании какого приказа производилась выдача ГСМ сверх нормы?»

Я отвечал, опираясь на официальные бумаги и осторожные намёки из тайной тетради: «Списание производилось по акту комиссии, которую возглавлял подполковник Крутов. Копия акта, к сожалению, была утеряна при передаче дел. Мы восстанавливаем». Или: «Договор продлён ввиду отсутствия на рынке других исполнителей на тот момент. Ведётся поиск альтернатив». Каждый ответ был хождением по канату. Я не обвинял Крутова напрямую, но мягко открещивался, показывая, что не всё под моим контролем было изначально.

Крутов начинал нервно ёрзать. Он ждал, что я буду оправдываться, путаться, просить помощи. А я вёл себя как человек, который знает, где грязь, и старается не запачкаться, но и не тыкать в неё пальцем.

После трёх часов бумажной пытки Семёнова поднялась.

— Пойдёмте на склад, товарищ Орлов. Лично.

Мы пошли — она, я и один из её офицеров. Крутов попытался прицепиться, но она, не оборачиваясь, сказала: «Подполковник Крутов, останетесь, поможете моим сотрудникам с ведомостями». И он, будто натянув поводок, остался.

Склад был моим кошмаром. Здесь хаос был осязаем. Но я, вооружённый тайными знаниями, вёл её прямо к проблемным местам: к стеллажу с «излишками» стройматериалов, к ящикам с «неучтённым» инструментом. Я не говорил: «Смотрите, воровали!». Я говорил: «Согласно документам, здесь должно быть десять единиц. Фактически — пятнадцать. Разницу пока внести в учёт не успели. Работаем». Или: «Этот инструмент числится в ремонте с прошлого года. Актов о списании или возврате в строй нет».

Она кивала, делала пометки в планшете. Её лицо оставалось непроницаемым. Но иногда, когда я указывал на очередную нестыковку, её взгляд на секунду становился… оценивающим. Не осуждающим. А именно оценивающим. Как будто она видела не только хаос, но и мою попытку в нём разобраться.

Когда мы обошли склад, она остановилась в проходе.

— Товарищ Орлов. Откровенно. Сколько времени вам нужно, чтобы навести здесь порядок? При условии, что вас не будут дергать по мелочам и создавать искусственные препятствия.

Вопрос был прямой и неожиданный. Он предполагал, что я знаю о «препятствиях».

— Три месяца. Для полной инвентаризации и приведения документов в соответствие.

— Два, — парировала она. — И еженедельные отчёты мне лично. Готовы?

В её тоне не было вызова. Было деловое предложение. Она давала шанс. И ставила условие — личную ответственность перед ней.

— Готов, товарищ полковник.

— Хорошо. — Она повернулась и пошла к выходу. — Ваш предшественник, как я понимаю, предпочитал бумажный порядок фактическому.

— Товарищ полковник, я не могу комментировать…

— Я не прошу комментировать. Я констатирую. И вижу, что вы пытаетесь исправить ситуацию. Это сложно. Особенно в текущих личных обстоятельствах.

Последняя фраза ударила, как обухом. Я замер. Она шла впереди, не оборачиваясь.

— Личные обстоятельства не должны влиять на службу, — выдавил я штампованную фразу.

— Должны или нет — они влияют, — она бросила через плечо. Мы вышли на улицу. Морозный воздух ударил в лицо. Она остановилась, достала пачку сигарет, предложила мне. Я, после секундного замешательства, взял одну. Мы закурили молча.

— Я прочитала ваше личное дело, — спокойно сказала она, выпуская дым. — Талантливый офицер. Карьерист, но не подхалим. С семьёй проблемы. Сейчас — острый кризис. Жена ушла?

— Не совсем. Я ушёл, — честно признался я. Говорить с ней ложь казалось кощунственным.

— И живёте у другой женщины. Врача из местного госпиталя.

У меня перехватило дыхание. Она знала ВСЁ.

— Товарищ полковник, я…

— Мне не нужно оправданий, Орлов. Мне нужен результат. Вы — способный специалист, который сейчас раздавлен личным крахом. Это сказывается на работе. Я это вижу. Вы топчетесь на месте, вместо того чтобы брать быка за рога. — Она посмотрела на меня, и в её глазах читалось не осуждение, а холодный, профессиональный анализ. — Вам нужно принять решение. Или вы разбираетесь с личным бардаком, чтобы он не мешал служебному. Или вы пускаете всё на самотёк и через два месяца я буду подписывать бумагу о вашем несоответствии. Поняли меня?

— Понял.

— Отлично. — Она потушила окурок о подошву сапога. — Ваша работа сегодня — на троечку с минусом. Но с учётом того, в каком состоянии вы приняли отдел, и того, что вы не стали валить всё на подчинённых, а пытаетесь разобраться… ставлю четыре. Временную. До конца инвентаризации. Дальше — посмотрим.

Она развернулась и пошла обратно к зданию. Я стоял, держа в пальцах тлеющий окурок, и чувствовал странную смесь облегчения и страха. Она видела меня насквозь. Видела и падение, и попытку подняться. И дала шанс. Но не из жалости. Из расчёта. Ей нужен был результат, и она, кажется, разглядела во мне того, кто может его дать. Если я справлюсь. Со всем сразу.

Я посмотрел на её удаляющуюся спину — прямую, неуязвимую. Вот она. Женщина, которая точно поймёт переживания о работе. Поймёт, потому что сама прошла через всё. И которую не интересуют твои слёзы — только твои действия. Рядом с её холодной, стальной ясностью мои терзания о Марии и Елене вдруг показались… мелкими. Недопустимой роскошью для того, кто хочет удержаться на плаву.

Я бросил окурок и пошёл за ней. Впереди были разбор полётов с проверяющими и неизбежный разговор с Крутовым, который сейчас, наверное, кипит от злости. Но в голове гудели её слова: «Примите решение». Она была права. Я не мог больше жить на два фронта, проигрывая на обоих. Нужно было выбирать. Или разгребать завалы здесь, на службе, под её прицельным взглядом. Или окончательно утонуть. А это значило, что и с Марией, и с Еленой нужно было что-то решать. И сейчас.