Глава 36. Мария. Последний анализ

Он принёс с собой запах чужих решений и законной бумажной пыли. Не сказал ни слова, просто положил на кухонный стол папку с копиями соглашения о разводе. Я увидела его подпись. Крупную, рвущую бумагу. Подпись человека, который ставит крест. Не на мне. На прошлом.

Я ждала эмоций. Облегчения? Ведь теперь он «свободен». Теперь я не «другая», а, теоретически, единственная. Но внутри поднялась только волна тошноты, острой и физической.

Он сел, достал сигареты, потом вспомнил, что я просила не курить на кухне, и судорожно убрал пачку обратно.

— Ну вот, — произнёс он глухо. — Всё. Официально.

— Поздравляю, — сказала я, и мой голос прозвучал плоским, как скальпель по стеклу.

Он взглянул на меня, ища в моих глазах хоть что-то — поддержку, радость, хоть тепло. Но мои глаза были пусты. Я была пуста. Потрачена.

Последние недели я проводила клинический анализ наших отношений. Как будто это был не мой роман, а история болезни сложного пациента.

Симптомы:

1. Острая фаза влечения (башня, первые ночи): яркая, с симптомами тахикардии, потерей критического мышления, иллюзией спасения.

2. Фаза адаптации (переезд ко мне): нарастание раздражительности, обнаружение бытовой несовместимости, первые признаки эмоционального истощения у «донора» (меня).

3. Текущая стадия (настоящее время): апатия, взаимное отчуждение, потеря интереса к коммуникации, устойчивое чувство опустошённости.

Диагноз: Co-dependency (созависимость) на почве острых личных кризисов обеих сторон. Прогноз: неблагоприятный. Осложнения: профессиональная репутация (у него), эмоциональное выгорание (у меня).

Он говорил что-то про алименты, про квартиру, про то, как Елена всё чётко просчитала. Я кивала, глядя на его рот, который двигался, а слова доходили до меня обрывками, как из плохого приёмника. Этот человек, который ещё недавно был для меня взрывом жизни, теперь казался… просто мужчиной. Не очень счастливым. Не очень сильным. С проблемами, которые не исчезли, а лишь сменили адрес прописки.

— Семёнова требует результатов, — сказал он, наливая себе воды. Рука дрожала. — Крутов опять что-то крутит. Если я провалю эту инвентаризацию…

— Ты не провалишь, — автоматически ответила я. Потому. что это был правильный, поддерживающий ответ. Не потому, что верила.

— Ты так думаешь? — он посмотрел на меня с какой-то детской надеждой.

— Думаю, что у тебя нет другого выхода, — поправилась я. Хирургическая точность. Без обезболивающего.

Он поморщился, отпил воды.

— Мария, что с нами? — спросил он вдруг, и в его голосе прозвучала та самая растерянность, которая когда-то меня цепляла. Теперь она раздражала.

— Усталость, Сергей. Обыкновенная человеческая усталость. — Я встала, начала мыть чашку, стоявшую в раковине. Чтобы не смотреть на него. — Мы бросились друг к другу, как в спасательную шлюпку с тонущего корабля. Но шлюпка оказалась тесной, дырявой, и нам некуда плыть. Мы просто дрейфуем. И кончается вода.

Он молчал. Долго. Потом встал и подошёл ко мне сзади, обнял за талию, прижался лицом к шее. Его дыхание было горячим. Тело — знакомым. Но в этот момент его прикосновение не возбуждало, а вызывало клаустрофобию. Мне хотелось вырваться, вдохнуть воздух, в котором нет его запаха, его проблем, его нерешённости.

— Не говори так, — прошептал он. — Мы справимся. Вместе.

— Вместе с чем? — я осторожно высвободилась из его объятий, повернулась к нему. — С твоей проверкой? С её алиментами? С твоей тоской по чему-то, чего ты сам не понимаешь? Я, Сергей, не хочу «справляться». Я хочу жить. Не выживать в условиях постоянного кризиса.

Он отшатнулся, будто я ударила его.

— То есть, я для тебя теперь — «условия постоянного кризиса»?

— Да, — выдохнула я. Сказать это было невыносимо больно. И невероятно легко. — Ты принёс сюда свой кризис. Я поделилась своим. Они не сложились в счастье. Они умножились. И теперь здесь двойной кризис.

Он сел на стул, сгорбившись. В этой позе он выглядел старым.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю трезвость, — сказала я, садясь напротив. — Ты остаёшься здесь, пока не решишь вопросы со службой. Пока не найдёшь себе жильё. Мы… мы делаем паузу. Чтобы понять, есть ли что-то, кроме этой спасательной шлюпки. Кроме привычки и чувства долга.

Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Он не ожидал этого. Он думал, что бумаги о разводе — финишная черта, за которой начнётся новая гонка. А я объявила о прекращении гонки.

— Ты меня выгоняешь.

— Нет. Я даю нам обоим возможность не задохнуться. Жить в одной квартире, дыша одним воздухом вины и усталости, — это самоубийство. Я его уже почти совершила. Больше не хочу.

Он кивнул, медленно, будто его шея была из чугуна.

— Хорошо. Я поищу варианты.

— Спасибо, — сказала я. И эти «спасибо» были невежливой формальностью. Это было признание его благоразумия. Единственное, что оставалось между нами, — остатки уважения.

Он ушёл в гостиную, включил телевизор. Я осталась на кухне, глядя на его подпись на бумагах. Интересно, Елена чувствовала то же самое, когда он уходил к мне? Это леденящее чувство, что ты не проиграл, но и не выиграл. Что ты просто… остался на поле, где игра закончилась, а ты всё ещё стоишь с мячом в руках, не зная, что с ним делать.

Я подошла к окну. Ночь. Тот же вид. Но теперь я смотрела на него не как на романтический фон для нашей запретной истории. Я смотрела как на пейзаж за окном больничной палаты. Пейзаж, который видишь каждый день, но который не становится родным. Просто потому, что ты здесь — временно. На лечении. Или на реабилитации.

Наша страсть была болезнью. Острой, с высокой температурой и бредом. Теперь наступила стадия выздоровления. Со слабостью, с апатией, с необходимостью учиться ходить заново. Отдельно. Не опираясь друг на друга, потому что мы оба — хромаем.

Я глубоко вдохнула. Воздух в квартире был спёртым. Нужно было открыть окно. Проветрить. Выпустить этот запах общей беды. Может быть, тогда станет легче дышать. Каждому по отдельности.