Глава 38. Сергей. Отчетная точка

Кабинет полковника Семёновой пахнет тем же, чем все штабные кабинеты: лаком для мебели, старой бумагой и властью. Но здесь запах острее. Концентрированнее. Как будто сама воздушная вытяжка здесь работает на режиме «беспощадная ясность». Я стою у стола, стараясь держать спину ровно, как на первом курсе училища перед самым свирепым начальником цикла. В руках — папка. В ней — не просто отчёт за неделю. В ней — моё будущее. Или его конец.

Семёнова не смотрит на меня. Она методично, с легким шуршанием, перелистывает мой рапорт. На её лице — ни одобрения, ни раздражения. Пустота профессиональной оценки. Это хуже всего.

— Орлов, — наконец произносит она, не поднимая глаз. — Пункт седьмой. «Установлены расхождения по складскому учёту ГСМ на сумму, носящую существенный характер». Это что за эвфемизм такой? Детский утренник? «Существенный характер».

Голос у неё негромкий, но он режет, как лезвие по натянутой коже. Я глотаю.

— Триста двадцать семь литров дизельного топлива, товарищ полковник. За три квартала. Списано под видом тренировок техники, которых в утверждённом графике не значилось. Я приложил копии графиков и акты списания.

Она медленно поднимает на меня глаза. Глаза цвета старого льда. В них нет любопытства. Есть только проверка.

— И кто, по вашему мнению, ставил подписи на этих актах?

— Заместитель по тылу, подполковник Крутов, а также… — я делаю паузу, — начальник склада, старший прапорщик Зимин. Последний уже дал письменные объяснения.

Я не добавляю, что объяснения эти я выбивал из Зимина три часа в подсобке, не повышая голоса, а просто показывая ему фотографии его же подписей рядом с заведомо липовыми цифрами. И фотографию его внучки, которую он забирает из садика. Не угрожал. Просто положил снимок рядом. Он всё понял. Запинаясь и плача, понял.

— Зимин уже написал рапорт о переводе, — добавляю я, глядя в стену за головой Семёновой. — По состоянию здоровья.

Семёнова откладывает мой рапорт в сторону, складывает руки на столе.

— Вы понимаете, Орлов, что вы сейчас сделали?

— Выполнил ваш приказ, товарищ полковник. Провожу инвентаризацию.

— Не надо меня дурачить, — она отрезает резко. — Вы не просто считали сапоги. Вы начали мелкую, но грязную войну. Вы подняли крышку над ямой, в которой десятилетиями копошились. И теперь оттуда пахнет. Пачкает мундиры.

Я молчу. Что я могу сказать? Что мне некуда отступать? Что эта яма — единственное, что меня держит на плаву?

— Крутов, — продолжает она, — не просто подполковник. У него связи в Окружном управлении. Его шурин — гражданский чиновник в администрации. Вы думаете, он позволит вам спокойно докопаться?

Я вдруг чувствую дикую, ничем не обоснованную дерзость. Отчаяние, переплавляющееся в наглость.

— Разрешите вопрос, товарищ полковник?

Она чуть приподнимает бровь.

— Я вас слушаю.

— Вы дали мне два месяца. Чтобы навести порядок. Чтобы разобраться с бардаком. Вы имели в виду только учёт сапог и противогазов? Или всё-таки — с бардаком?

В кабинете повисает тишина. Семёнова изучает меня. Я чувствую, как под кителем на спине растекается холодное пятно пота.

— Вы рискуете, Орлов, — говорит она наконец, и в её голосе впервые появляется нечто, отдалённо напоминающее человеческий интерес. — Карьерой. Покоем. В конце концов, здоровьем. Зачем? У вас же… — она делает едва заметную паузу, — и так достаточно проблем личного характера. Об этом знает весь гарнизон.

Удар ниже пояса. Точный и расчётливый. Чтобы проверить на прочность. Чтобы увидеть, тресну ли я. Кислота обиды подкатывает к горлу. Я с силой глотаю её.

— Личные проблемы, товарищ полковник, я оставляю за порогом части. Здесь у меня есть только служебные. И ваш приказ.

Она смотрит на меня ещё несколько секунд, потом откидывается в кресле. Скрещивает руки на груди.

— Хорошо. Допустим. Что вы предлагаете делать с Крутовым и его тремя сотнями литров солярки? Я не могу отдать его под трибунал на основе рапорта начальника, который сам в части меньше трёх месяцев. Это вызовет бурю. И погребёт, в первую очередь, вас.

Вот оно. Перекрёсток. Она не говорит «нет». Она говорит: «Убеди меня. Докажи, что ты не просто мальчик для битья, а инструмент».

— Я не предлагаю отдавать его под трибунал, — говорю я, и сам слышу, как в моём голосе появляется хрипловатая, чужая твёрдость. — Я предлагаю… оказать на него служебное давление. Через Зимина. Он дал признательные показания. У нас есть все документы. Мы вызываем Крутова. Не на заседание аттестационной комиссии. К вам. Объясняем ситуацию. И предлагаем ему написать рапорт… о переводе. По собственному желанию. В другую часть. Подальше.

Семёнова почти невероятно, едва заметно улыбается. Это не улыбка одобрения. Это улыбка хищника, оценившего хитрость другой особи.

— Шантаж, Орлов?

— Нет, товарищ полковник. Мирное урегулирование конфликта в интересах службы. Сохранение репутации части. Крутов уезжает без скандала, мы получаем чистую ведомость и возможность наконец провести нормальную инвентаризацию. Все в выигрыше.

— Кроме Крутова.

— Он не в проигрыше, — возражаю я. — Он сохраняет звание и уезжает без волчьей путёвки. Он должен быть благодарен.

Я сам слышу цинизм своих слов. Месяц назад я бы содрогнулся от них. Сейчас они вылетают легко, почти естественно. Я перестал быть «хорошим парнем». Я стал тем, кто выживает.

Семёнова молча берёт мой рапорт, кладёт его в верхний ящик стола.

— Я подумаю. Ваш еженедельный отчёт принят. Следующий — в понедельник, 9:00. С планом мероприятий по нормализации учёта на складе ГСМ. И, Орлов… — она снова смотрит на меня ледяными глазами. — Если вы провалите это, если Крутов начнёт контратаку и вы её не отобьёте, я даже глазом не моргну, отправляя вас дослуживать где-нибудь в карьере. Вы для меня — эксперимент. По очистке авгиевых конюшен одним неопытным, но мотивированным Геркулесом. Эксперименты бывают удачными и неудачными. Мне всё равно, к какому типу отнесёте вы себя. Ясно?

«Мотивированным». Да, мотивация у меня есть. Это животный страх падения на самое дно, ниже которого уже нет ничего. Даже этой комнатки у старухи, где я сейчас живу.

— Ясно, товарищ полковник.

— Свободны.

Я делаю на месте резкий разворот, чёткий, как в уставе, и выхожу. В коридоре, за закрытой дверью, я останавливаюсь. Ладони влажные. Сердце колотится где-то в висках. Я только что сыграл в очень опасную игру. И, кажется, не проиграл на первом ходу.

Вернувшись в свой кабинет, я застаю там Машу. Она ставит на стол кружку с чаем, её лицо напряжено.

— Вас искал подполковник Крутов, Сергей Викторович. Говорил, что вам «обязательно нужно встретиться». Очень настаивал.

В её глазах — знакомый страх. Тот самый, что был, когда она передавала мне ту самую тетрадь. Она боится за меня. Или за себя?

— Что вы ему сказали?

— Что вы у полковника Семёновой. Он… скривился. Сказал: «Ну что ж, путь наверх открыт». И ушёл.

«Путь наверх». Ирония, густо замешанная на яде. Я киваю.

— Спасибо, Маша. Больше ничего не передавайте. Если он придёт снова — я в совещании. С бесконечным совещанием.

Она кивает и, бросив на меня быстрый, полный непонятной жалости взгляд, выскальзывает из кабинета.

Я подхожу к окну. Двор части. Сугробы, почищенные ровными прямоугольниками. Солдат тащит ящик с патронами. Всё, как всегда. И всё совершенно иначе. Я здесь больше не чужой. Я стал частью этой системы грызни и интриг. Я больше не убегаю. Я встроился в ту самую грязь, от которой бежал к Марии.

Мысль о Марии причиняет тупую, привычную боль. Не страсть. Не тоску. Боль от неудачной ампутации. Остаток конечности, которой нет, но она ноет. Она нашла мне эту конуру. Комната в «сталинке» у вдовы-пенсионерки, Лидии Павловны. Она пахнет нафталином, пирогами с капустой и одиночеством. Старая женщина смотрит на меня как на постояльца из дома престарелых — с любопытством и лёгким брезгливым сожалением. «А у вас, сынок, семья-то где?» Я отвечаю: «В другом городе». Это самая удобная ложь.

Мой телефон вибрирует в кармане. Я вздрагиваю. Не Елена. Никогда не Елена. И не Мария. Сообщение от… сослуживца из старой части. «Серёг, привет! Слышал, ты там в мясорубку попал? Держись, братан. Выплывешь». Простая человеческая поддержка. Оттуда, из прошлой жизни. От того Сергея, который ещё не наломал дров. От него пахнет таким теплом, что мне физически больно. Я не отвечаю. Не могу. Что я ему напишу? «Всё хорошо»? Он не поверит.

Я сажусь за стол, открываю папку с бумагами. Надо работать. Составлять план для Семёновой. Но перед глазами стоит не цифры, а лицо Елены. Таким, каким я увидел его в последний раз в нашей квартире. Не окаменевшее от ненависти, а… пустое. Как очищенное пространство. В нём не было меня. Совсем. И это было в тысячу раз страшнее криков и слёз.

И ребёнок. Он там, внутри этого пустого, очищенного пространства. Растёт. Без меня.

Я с силой тряхну головой, пытаясь сбросить образы. Не сейчас. Нельзя сейчас. Я открываю ящик стола, достаю оттуда пачку сигарет. Я бросил курить, когда женился на Елене. Она не просила. Просто как-то сказала: «Не хочу, чтобы наш ребёнок дышал этим». И я бросил. Сейчас я снова начал. Втихаря, на балкончике у Лидии Павловны, в тридцатиградусный мороз. Потому что нужно чем-то заполнять дыры. Дыры между отчётами, интригами и ледяным одиночеством.

В дверь стучат. Не Маша. Твёрдый, уверенный стук.

— Войдите.

В кабинет заходит Крутов. Без стука вторично. Он закрывает дверь за собой. На его лице — не маска дружелюбия, а плотоядная, спокойная улыбка.

— Сергей Викторович. Освободились от высшего начальства? — его голос маслянистый, ядовитый.

Я медленно откладываю сигарету, не зажигая.

— Чем могу помочь, Василий Анатольевич?

— О, да ничем, — он делает несколько шагов, садится на стул напротив без приглашения. Разваливается. — Просто решил навестить. Поздравить. Я слышал, вы так активно включились в работу. Прямо… энтузиазмом пышете. Инвентаризацию двигаете. Молодцом.

— Спасибо, — говорю я сухо. — Выполняю приказ.

— Приказ, приказ… — он делает пренебрежительный жест. — Мы все тут приказы выполняем. Но есть нюанс, Сергей Викторович. Есть специфика. Вот, скажем, Зимин, мой старый товарищ. Вдруг взял, да и заболел. Странно, да? Здоровяк был.

Я смотрю ему прямо в глаза. Мой собственный взгляд, я чувствую, становится таким же пустым и холодным, как у Семёновой.

— Возраст. Всё сказывается.

— Возраст, — кивает он. — И, говорят, написал какие-то бумаги. Бред старого человека. Наговаривает на людей.

— На кого же он наговаривает? — спрашиваю я, делая удивлённое лицо.

Наша игра прозрачна. Мы оба знаем правила. И оба знаем, что я сделал первый серьёзный ход.

Крутов перестаёт улыбаться. Его лицо становится каменным.

— Орлов. Давай без этого. Ты здесь новенький. Тебе здесь жить. И служить. Зачем тебе лишние враги? Я могу быть очень хорошим другом. И очень… неудобным врагом.

Угроза висит в воздухе, густая и неоформленная. Раньше бы я сжался. Сейчас — нет. Во мне что-то отключилось. Страх перед людьми, их мнением, их угрозами. Когда теряешь всё, что дорого, такие угрозы теряют вес.

— Василий Анатольевич, — говорю я спокойно. — Я не ищу ни друзей, ни врагов. Я навожу порядок. Тот, который от меня требуют. Если вы мне в этом не помешаете, у нас не будет проблем.

Он встаёт. Медленно. Подходит ко мне вплотную, упирается руками в мой стол, нависает.

— Ты думаешь, Семёнова тебя прикроет? — шипит он, и от него пахнет дешёвым кофе и злобой. — Она использует тебя, пацан. Как одноразовый скальпель. Разрежет гнойник и выбросит. И мне, кстати, тоже не нужен скандал. Но если ты продолжишь копать под меня… — он не договаривает. Просто смотрит. И в его взгляде я читаю не служебную угрозу. Что-то более бытовое, подлое. Что-то связанное с тёмным переулком, ударом в спину, сломанными рёбрами. Тут, в глуши, такое возможно.

Я не отвожу взгляд.

— Угрозы записал, — говорю я тихо. — Всё, Василий Анатольевич? У меня работа.

Он отходит от стола, бьёт себя ладонью по лбу с наигранным раскаянием.

— Ах да, работа! Инвентаризация! Не буду отвлекать. Удачи тебе, Сергей Викторович. Искренне желаю… чтобы у тебя всё получилось.

Он уходит, хлопнув дверью. Я сижу неподвижно. Потом вдруг резко встаю, подхожу к сейфу, открываю его. Достаю ту самую, потрёпанную тетрадь учёта. Кладу её перед собой. Она материальное доказательство. Мой щит. И моя петля на шее.

Я беру ручку. На чистом листе начинаю выписывать цифры. Расход. Остаток. Подписи. Факты. Только факты. В них есть ужасная, железная простота. Два плюс два всегда равно четырём. Не «существенному характеру». А четырём. В этой простоте — моё единственное спасение.

На улице темнеет. Я включаю свет. Кабинет наполняется жужжанием люминесцентных ламп. Я здесь один. Как в капсуле. Вне времени, вне жизни. Только я, цифры и тихий, неумолимый ход часов до следующего отчёта. До следующей схватки.

Я закуриваю наконец. Позволяю едкому дыму заполнить лёгкие. Это чувство — не расслабление. Это ритуал. Отметка. Точка в конце ещё одного дня войны, которая идёт на двух фронтах: снаружи — с Крутовым, внутри — с пустотой, что разъедает меня, как ржавчина. Но сегодня, кажется, на внешнем фронте я не отступил.

И это, чёрт возьми, хоть какая-то победа.