Глава 50. Сергей. Не свои солдаты

Питер закончился для меня не выпускным актом, а стремительной, как удар ножа, операцией по переброске. Я вернулся в гарнизон не с дипломом о повышении квалификации в чемодане, а с предписанием о назначении на новую должность. Начальник службы тыла гарнизона. Фактически — прямой подчинённый Ирины Владимировны, курирующий теперь не один отдел, а всю материально-техническую часть. Повышение было головокружительным. И абсолютно прозрачным в своей причине.

Ирина встречала меня не на вокзале, а в своём кабинете. Та же обстановка, тот же запах власти и лака. Но теперь между нами висела не просто субординация, а тяжёлая, плотная завеса общей тайны. Той ночи в Питере. Она сидела за столом, изучая мои новые документы.

— Поздравляю с назначением, подполковник. Вернее, уже скоро полковник, — она сказала без улыбки, откладывая бумаги. — Представление на звание уже ушло. Думаю, через пару месяцев.

— Благодарю за доверие, товарищ полковник, — ответил я, стоя по стойке смирно. Старая игра, но ставки выросли в разы.

— Доверие нужно оправдывать, — она подняла на меня ледяной взгляд. — Вы теперь не в своём болотце копошитесь. Вы отвечаете за всё. За каждую покрышку, за каждую тонну солярки. И за людей. Крутовы не перевелись. Они просто затаились. Понимаете?

— Понимаю.

— Прекрасно. Теперь — личное. — Она откинулась в кресле. — Наш… питерский эпизод остаётся между нами. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Это не вопрос доверия. Это вопрос выживания для нас обоих. Для меня — угроза репутации и карьеры. Для вас — всё. Понятно?

— Абсолютно.

— В служебных отношениях — никаких поблажек. Наоборот, я буду к вам строже, чем к другим. Чтобы не было и тени намёка. В неслужебное время… мы будем видеться. Но не здесь. У меня есть квартира в городе. Вы будете приходить тогда, когда я скажу.

Это не было предложением. Это был приказ. И договорённость. Я становился не просто любовником. Я становился фаворитом. Со всеми выгодами и смертельными рисками.

— Ясно, — кивнул я.

Так началась новая жизнь. Днём — кабинет, бесконечные совещания, отчёты, инспекции. Ночью — по звонку или СМС я приезжал на её городскую квартиру (роскошную, холодную, безликую, как номер в гостинице). Наши встречи были лишены какой бы то ни было романтики или нежности. Это был продолжение службы, но в иной форме. Взаимная проверка на прочность, взаимное использование. Она получала контроль, преданность и… физическое подтверждение своей власти над перспективным, более молодым мужчиной. Я получал стремительный карьерный рост, покровительство и иллюзию того, что я снова кому-то нужен. Хотя бы как функция.

Но сегодня всё пошло наперекосяк. С самого утра.

На совещании у командующего гарнизоном обсуждался острый вопрос: предстоящий смотр войск окружной комиссией. Нужно было в срочном порядке обновить полевую кухню, пошить новое камуфлированное обмундирование для двух рот, закупить тонну краски для фасадов казарм. Бюджет был расписан до копейки. Моя задача как начальника тыла — найти резервы или «оптимизировать» текущие расходы.

После совещания ко мне в кабинет зашёл мой новый заместитель, подполковник Грошев — сухопарый, немолодой, с глазами-щёлочками, в которых читался немой укор. Он служил здесь двадцать лет, ждал моего места, и теперь я, выскочка с питерскими курсами и покровительством Семёновой, сидел в его кресле.

— Сергей Викторович, по поводу обмундирования, — начал он, кладя на стол папку. — Фабрика «Знамя» даёт сроки три месяца. Это не укладывается. Есть вариант — частная швейная мастерская в областном центре. Цены ниже, срок — три недели. Но… — он сделал многозначительную паузу.

— Но что?

— Но там нужно работать с предоплатой. 70%. И… есть нюанс с качеством ткани. Оно будет на грани допусков. Но пройдёт.

Я понял. Это была одна из тех серых схем, на которых держалась «оптимизация». Предоплата уходила в карман посреднику, ткань закупалась самая дешёвая, но формально соответствующая требованиям. К смотру — сойдёт, через полгода — разлезется по швам.

— У нас есть другие варианты? — спросил я.

— Нет. Только «Знамя». И тогда мы провалим сроки, и комиссия завалит не нас, а лично вас и… ваше непосредственное руководство, — он едва заметно сделал ударение на последнем.

Он знал. Чёрт возьми, он знал или догадывался о моих отношениях с Семёновой. И теперь ставил меня перед выбором: либо идти на сделку с совестью и, возможно, с законом, либо подставить под удар и себя, и её. Это была первая настоящая проверка на новом месте. Не от Семёновой. От системы.

— Дайте мне все бумаги по этой мастерской. И контакты. Я изучу и приму решение, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Грошев кивнул с едва заметной усмешкой — «ну, посмотрим, крестик или трусы» — и вышел.

Весь день я пытался найти другой выход. Звонил на другие фабрики, пытался выпросить квоту, искал резервы в других статьях расхода. Всё упиралось в сроки и деньги. Давило осознание: от моего решения зависит не только моя карьера. Провал смотра ударит по Семёновой. А она не прощает ошибок. Даже вынужденных. Особенно — вынужденных.

Вечером пришло её СМС: «21:00. Будь готов отчитаться по сметам.»

В 20:55 я стоял у дверей её квартиры. Вошёл. Она была в халате, с планшетом в руках. Без приветствий.

— Отчёт. Что по обмундированию?

Я выложил на стол папки, начал докладывать, озвучил проблему и два варианта. Она слушала, не перебивая, её лицо было каменным.

— И какое решение? — спросила она, когда я закончил.

— Я… склоняюсь к варианту с частной мастерской. При условии личного контроля за качеством ткани на этапе закупки. Чтобы не было откровенного брака.

— Контроль? — она усмехнулась. — Ты будешь сам ездить, щупать ткань? У тебя для этого есть специалисты. Которые, кстати, уже десять лет работают с этой мастерской. И знают, как там всё устроено.

Она знала. Она знала об этой схеме всё. И, видимо, закрывала на это глаза, потому что система работала.

— Но это… на грани фола, Ирина.

Она резко встала, подошла ко мне вплотную.

— Слушай сюда, Орлов. Ты теперь не в песочнице. Ты в большом тылу. Здесь есть два вида решений: правильные и работающие. Часто это не одно и то же. Твой предшественник это понимал. И гарнизон при нём всегда был на смотрах «на уровне». Ты хочешь быть правильным или эффективным?

— Я хочу быть… чтобы потом не было стыдно, — выдавил я.

— Стыдно? — она фыркнула. — Стыдно будет, когда приедет комиссия, а у солдат рваные штаны, потому что твоя принципиальность не позволила им сшить новые в срок. Стыдно будет, когда из-за этого наш гарнизон окажется в хвосте, а мне придётся оправдываться перед командованием. Тебе мой стыд важен? Или твой собственный, мелкий, бытовой?

Она била точно в цель. Я видел себя со стороны: наивный идеалист, который, прикрываясь «честью», готов завалить реальное дело. Но дело-то было сомнительным.

— А если ткань не выдержит? Если через месяц швы поползут?

— Тогда это будет проблема начальника вещевой службы, который не проконтролировал. А ты примешь исчерпывающие меры. Вплоть до служебного расследования. Ты должен научиться делегировать не только задачи, но и ответственность. Это и есть управление.

Она говорила цинично, откровенно, сбрасывая с меня последние иллюзии о «честной службе». Здесь была война. И солдаты на ней были расходным материалом. В том числе и моральные принципы.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя, как внутри что-то сминается, ломается, но не исчезает, а превращается во что-то твёрдое и холодное. — Я отдам приказ. По мастерской.

— Умный мальчик, — она провела ладонью по моей щеке. Жест был не ласковый, а собственнический. — Теперь ты действительно мой. Потому что ты сделал не то, что хотел, а то, что было нужно. Мне. И службе.

В её словах было откровенное торжество. Она не просто получила нужное решение. Она сломала во мне последний внутренний упор. Сделала меня своим не только телом и должностью, но и соучастником. Теперь у меня был свой скелет в шкафу. Общий с ней.

Позже, когда мы лежали в её огромной, холодной постели, я смотрел в потолок и думал о том солдате-идеалисте, Егорове, которого я когда-то уберёг от системы. Теперь я сам становился частью этой системы. Не мелким винтиком, а шестернёй, которая, пусть и с скрипом, но вращалась, перемалывая чужие судьбы и свои принципы.

Ирина спала рядом ровным, безмятежным сном победительницы. А я чувствовал, как во мне поселяется новый, незнакомый жилец — холодный, расчётливый прагматик, который теперь будет принимать решения, исходя не из «как должно быть», а из «как придётся». Это был не я. Но это был тот, кем мне предстояло стать, чтобы удержаться на этой новой, скользкой высоте.

«Не свои солдаты», — подумал я, вспоминая старую армейскую поговорку. В этой игре солдатами были все: и рядовые, для которых шили обмундирование, и Грошев, который подставил мне эту ловушку, и я сам. И даже она, Ирина, была солдатом в чьей-то ещё, более масштабной игре. Мы все были не своими. Мы были ресурсом, пешками, разменной монетой.

Но если нельзя выйти из игры, оставалось одно: научиться играть лучше других. Хладнокровно, без сантиментов. Как она. Я повернулся на бок, глядя на её профиль в свете уличного фонаря. Моя покровительница. Мой тюремщик. Мой единственный шанс и моя главная угроза.

Завтра я подпишу приказ. И стану на шаг ближе к ней. И на шаг дальше от того человека, которым был когда-то. Это была цена. И я, кажется, был готов её платить. Потому что путь назад был отрезан окончательно. Впереди — только вверх. По лезвию бритвы, держась за её холодную, сильную руку.