Глава 55. Елена. Лактация и логика
Мой мир сузился до размеров однокомнатной квартиры, а хронометраж распался на трёхчасовые интервалы между кормлениями. Александр Сергеевич Орлов — так мы с Аней в итоге записали его в свидетельстве о рождении — оказался не «дядя Серёжей», а капитаном собственного корабля под названием «Мамина жизнь». И капитан этот отличался жёстким, бескомпромиссным характером и не признавал иных потребностей, кроме своих собственных.
Четвёртая неделя материнства. Я сидела в кресле для кормления в три часа ночи, и сквозь дрёму слушала, как он жадно, с сопеньем, сосёт грудь. В окно лился синий свет уличного фонаря. Тело было одно больное, пересохшее место: соски болели, спина ныла от постоянного сидения, в голове — вата от недосыпа. Но где-то под грудью, в самой глубине, пульсировало странное, дикое удовлетворение. Он ел. Он рос. Значит, я делаю всё правильно.
Аня спала на раскладном диване в гостиной. Она стала незаменимой: стерилизовала бутылочки, ходила в магазин, качала коляску, когда Саша (так мы его звали дома) не хотел засыпать. Она смотрела на него с таким обожанием, будто он был её личным проектом по спасению человечества. Иногда я ловила её взгляд на себе — тревожный, оценивающий. «А ты справляешься?» — спрашивал этот взгляд. Я кивала. «Конечно». Правда в том, что я не «справлялась». Я просто существовала в этом новом режиме, как автомат. Проснуться, покормить, поменять подгузник, убаюкать, снова покормить. Интеллект, который когда-то анализировал английские времена и выстраивал стратегии выживания, теперь был занят одним: как улучить двадцать минут, чтобы принять душ.
И вот в это состояние органического, животного бытия ворвалась логика. В лице Андрея Волкова.
Он пришёл днём, неожиданно, с огромной коробкой памперсов и упаковкой дорогого лактационного чая.
— Не как врач, — предупредил он на пороге. — Как друг. И как приносящий дары уставшей богине плодородия.
Я впустила его, с горькой усмешкой глядя на свой засаленный халат и спутанные волосы.
— Богиня сейчас больше напоминает загнанную лошадь. Саша спит, но ненадолго. Проходи.
Он прошёл на кухню, поставил чайник. Его движения были спокойными, как всегда. Он казался островком здравомыслия в моём новом, безумном мире.
— Как ты? — спросил он, садясь напротив.
— Функционирую, — ответила я. — Показатели жизнедеятельности в норме. Правда, мои собственные — на грани.
— Это временно. Первые три месяца — просто выживание. Потом станет легче.
— Откуда знаешь? — спросила я с вызовом.
— Читал. И наблюдал. У меня были пациенты с новорождёнными. Это универсальный опыт.
Мы помолчали. Из комнаты донёсся кряхтящий звук — Саша начинал возиться.
— Сейчас проснётся, — автоматически сказала я.
— Пусть. Мир не рухнет, если он покричит пять минут. Давай поговорим, пока есть время. О тебе.
— Обо мне нечего говорить. Я теперь — молочная ферма и служба укачивания.
— Неправда, — мягко, но твёрдо сказал он. — Ты — Елена. Которая родила ребёнка. Которая продолжает быть собой. Просто в новых условиях.
Его слова прозвучали как откровение. Я так глубоко ушла в роль «матери», что уже забыла, что у этой роли есть исполнитель.
— Себя сейчас не чувствую, — призналась я. — Чувствую только усталость и ответственность.
— Это нормально. Но нельзя забывать про «себя». Иначе через год проснёшься и не узнаешь женщину в зеркале. А ребёнку нужна не функция, а живой, интересный человек.
Он говорил то, что я где-то в глубине души знала, но боялась озвучить. Боялась, что это эгоизм.
— У меня нет на это сил, Андрей.
— Знаю. Поэтому нужно искать лазейки. Маленькие. Например… — он пододвинул ко мне блокнот и ручку, которые всегда лежали на моём столе. — Давай проведём мозговой штурм. Проблема: ты истощена и потеряла себя. Что может быть решением? Пиши.
Я посмотрела на него как на сумасшедшего, но рука сама потянулась к ручке. Это был знакомый, почти забытый жест — анализ, планирование.
— Решение первое: помощь, — сказала я, записывая. — Аня помогает, но она ребёнок. Нужна взрослая помощь.
— Кто? — спросил он.
Я задумалась. Коллеги? У всех свои семьи. Женщины с курсов? Они сами по горло заняты.
— Платная няня. Хотя бы на три часа в неделю. Чтобы я могла выйти из дома. Одна. Или поспать.
— Отлично, — одобрил Андрей. — Записываем: «Найти няню, бюджет…» Какой бюджет можешь выделить?
Я прикинула алименты и свою зарплату, которая скоро возобновится по уходу за ребёнком.
— Тысяча в неделю. На три часа.
— Есть. Следующее. Что ты хочешь делать в эти три часа?
Я снова задумалась. Хотела ли я чего-то? Кроме сна?
— Я хочу… молчать. Ни с кем не разговаривать. И читать. Не педагогическую литературу. Какую-нибудь… художественную. Без смысла.
— Прекрасно. Значит, три часа тишины и чтения в кафе или в парке. Идёт. Что ещё?
И мы составили список. Небольшой, но конкретный.
1. Няня, 3 часа в неделю (вторник, 14:00-17:00).
2. Эти три часа — только для себя: кафе, книга, тишина.
3. Раз в две недели — приглашать кого-то в гости (не для помощи по хозяйству, а для общения). Первый в списке — Андрей.
4. Начать вести дневник. Три предложения в день. О чём угодно. Даже «сегодня Саша срыгнул на меня творожком».
5. Когда Саше исполнится три месяца — записаться с ним в бассейн. Для него и для меня.
Пока мы это писали, Саша окончательно проснулся и заорал. Я пошла к нему, взяла на руки. Он уткнулся мокрым лицом мне в шею, и крик стих. Я вернулась на кухню с ним на руках. Андрей смотрел на нас, и в его глазах было не умиление, а что-то вроде уважения.
— Видишь? Ты уже всё делаешь правильно. Теперь нужно просто добавить немного логики в этот хаос. Чтобы не сгореть.
Я кивнула, качая сына. Список на столе казался крошечным планом спасения в океане бессилия. Но это был план.
— Почему ты всё это делаешь? — спросила я. — У тебя же с Марией… свои дела.
— У нас всё стабильно. А ты… ты для меня важный человек, Елена. Не как женщина. Как… как доказательство. Доказательство того, что можно пройти через ад и не просто выжить, а начать строить что-то новое. Мне нужно, чтобы ты не сломалась. Это чистой воды эгоизм.
Его честность тронула меня больше, чем любая благородная ложь.
— Спасибо, — сказала я просто. — За план. И за… ну, за всё.
Он ушёл, пообещав прислать контакты проверенной няни. Я осталась с Сашей на руках и с листком бумаги на столе. Саша засопел, засыпая. Я смотрела на его крошечное личико и думала, что, пожалуй, Андрей прав. Я не просто молочная ферма. Я — стратег. Который временно оказался в осаде. И теперь у меня есть план по прорыву блокады. Маленький, смешной, но план.
Через неделю, во вторник в 14:05, я вышла из квартиры одна. Няня, женщина лет пятидесяти, бывшая медсестра детского сада, уже качала Сашу на руках и что-то напевала ему. У меня дрожали руки, и я пять раз проверила, всё ли сказала про кормление и смену подгузника. Но дверь за мной закрылась.
Я шла по улице, и мир вокруг казался невероятно громким, ярким и чужим. Я зашла в маленькое кафе, заказала капучино и кусок чизкейка. Села у окна. Достала книгу — старый роман, который когда-то любила. Первые десять минут я просто сидела и смотрела на людей. Потом открыла книгу. И обнаружила, что не могу читать. Мысли путались, уши прислушивались к несуществующему плачу. Я заставила себя сделать глоток кофе. Потом — откусить кусок чизкейка. Сладкий, холодный, невероятно вкусный.
И постепенно, очень медленно, напряжение стало спадать. Я прочла одну страницу. Потом ещё одну. Кофе остыл, но я его допила. Я смотрела в окно и не думала ни о подгузниках, ни о срыгиваниях, ни о том, правильно ли я всё делаю. Я просто была. Елена. Женщина, сидящая в кафе с книгой. Такая же, как и другие.
Когда через два с половиной часа я вернулась домой, няня сказала: «Всё хорошо, покушал, поспал, пописал». Саша мирно посапывал в кроватке. Мир не рухнул. Более того, я вернулась с ощущением, что в меня залили немного бензина. Я снова могла думать.
Вечером я выполнила пятый пункт плана. Открыла чистую тетрадь и написала: «26 марта. Саша впервые улыбнулся во сне. Кажется, ему снилось что-то хорошее. Я съела чизкейк и не почувствовала вины. Аня получила пятёрку по алгебре. Три хорошие вещи за день».
Я закрыла тетрадь и подошла к кроватке. Саша спал, подложив крохотный кулачок под щёку. Я положила ладонь ему на спинку, чувствуя её ритмичное движение.
«Лактация и логика, — подумала я. — Два режима выживания. Один — для тела. Другой — для души. И, кажется, оба необходимы».
За окном снова темнело. Скоро ночное кормление. Но теперь я знала, что после него будет утро. И во вторник — снова три часа тишины. И страница в дневнике. Маленькие, но неопровержимые доказательства того, что я всё ещё здесь. И не просто как источник молока. А как человек, который учится быть матерью, не переставая быть собой.