Глава 57. Мария. Контрольная группа

Наука требует контрольной группы. Чтобы оценить эффект от нового препарата, нужно сравнить тех, кто его получает, с теми, кто получает плацебо. Наш эксперимент с совместной жизнью шёл уже второй месяц, и мне отчаянно не хватало этой самой контрольной группы — образа той жизни, которая была бы у меня, останься я одна. Но этого образа не было. Было только «до» — с Сергеем, в состоянии перманентного кризиса. И «после» — с Андреем, в состоянии перманентного… что? Спокойствия? Да, пожалуй.

Именно это спокойствие начало меня по-настоящему пугать. После той взрывной ночи на кухне наше сосуществование вошло в плавное, глубокое русло. Андрей окончательно переехал ко мне. Его вещи аккуратно заняли половину шкафа и полку в ванной. Мы выработали идеальный бытовой ритм: совместные завтраки, работа, иногда совместные ужины, чаще — раздельные, если сходились с дежурствами. Секс был. Регулярный, качественный, даже страстный временами. Но в нём не было того животного, разрывающего всё на части голода, что был в первую ночь. Это было скорее… поддерживающая терапия. Приятная, но не меняющая основного диагноза.

Диагноз, как я его видела, звучал так: «Хроническая адаптация двух травмированных особей на фоне отсутствия внешних угроз». Мы адаптировались друг к другу так хорошо, что начали терять интерес. Не к личности. К процессу. Всё стало предсказуемо. И в этой предсказуемости таилась смертельная скука.

Осознание этого накатило на меня в универсаме, когда я выбирала между двумя пастами — ту, что любил Андрей, и ту, что нравилась мне. И я взяла «его». Автоматически. Потом остановилась у полки с йогуртами и подумала: «А что, собственно, нравится мне?» И не смогла ответить. Я так долго выстраивала оборону, потом — этот странный симбиоз, что потеряла из виду собственные вкусы. Я стала идеальной партнёршей. И меня от этого начало тошнить.

Вечером, когда Андрей, сняв очки, читал медицинский журнал на диване, а я мыла посуду, я выпалила:

— Нам нужно куда-нибудь съездить.

Он поднял глаза.

— Куда? У нас же в субботу дежурство.

— Не в субботу. В принципе. В другую страну. Или хотя бы в другой город. На неделю.

Он отложил журнал, смотря на меня с лёгким недоумением.

— Это спонтанно. Что случилось?

— Ничего не случилось. Поэтому и нужно. Чтобы что-то случилось.

— Мария, у нас работа. График. Я не могу просто так…

— Вот видишь! — я вытерла руки и вышла на кухню, села напротив него. — Ты не можешь. Я не могу. Мы застряли в этом идеально отлаженном механизме. Мы как два старых, добрых препарата, которые хорошо взаимодействуют, не дают побочек, но и не лечат уже ничего нового. Мы просто… поддерживаем статус-кво.

Он снял очки, протёр переносицу. Знак того, что он переходит в режим анализа.

— Ты чувствуешь, что нам не хватает острых ощущений?

— Нет. Острые ощущения — это Сергей. И с ним я уже переболела. Мне не хватает… неожиданности. Глупости. Какого-нибудь нерационального поступка. Мы же оба врачи, Андрей. Мы всё просчитываем. Даже наши ссоры и примирения выглядят как клинические разборы. Мне надоело быть пациенткой в своей же собственной жизни!

Голос мой дрогнул, к моему собственному ужасу. Я не планировала истерику. Но накопившееся прорвалось.

Он встал, подошёл, сел на корточки передо мной, взял мои руки.

— Хорошо. Допустим, ты права. Что ты предлагаешь? Сорваться и уехать в неизвестном направлении?

— Да! Хотя бы на выходные! Неизвестно куда. Бросить монетку. Сесть в машину и ехать, куда глаза глядят. Без брони отелей, без плана.

— Это безответственно, — сказал он, но в его глазах мелькнула искра. Не согласия. Азарта.

— Именно! Без-от-вет-ствен-но! Мы всю жизнь только за всё и отвечаем. За пациентов, за диагнозы, за свои и чужие жизни. Можно я два дня побуду безответственной дурой? И ты со мной?

Он смотрел на меня, и я видела, как в его голове идут сложные вычисления: риски, логистика, последствия. А потом, к моему изумлению, он улыбнулся. Широко, по-мальчишески.

— Чёрт с тобой. Давай.

— Серьёзно?

— А почему нет? Как ты сказала — контрольной группы у нас нет. Может, мы и правда застряли. Значит, нужен внешний стимул. Непредсказуемый фактор. Выходные в роли такого фактора подойдут. Поедем послезавтра. Я возьму отгул. А ты?

— Я договорюсь с Людкой, — быстро сказала я, уже чувствуа прилив дикого, детского восторга.

Мы сделали всё, как я хотела. В пятницу вечером, загрузив в машину рюкзаки с самым необходимым, мы выехали за город. На первом перекрёстке я закрыла глаза и ткнула пальцем в карту, разложенную на коленях. Палец лёг на какое-то крошечное поселение в двухстах километрах к северу, у озера.

— Туда! — объявила я.

— «Туда» даже названия нормального нет, — усмехнулся Андрей, но повернул руль.

Мы ехали ночью, под мелкий, противный дождь. Дворники монотонно шуршали по стеклу. В салоне пахло кофе из термоса и нашим общим, немного безумным решением. Мы почти не разговаривали. Но это молчание было другим — не пустым, а заряженным ожиданием.

Мы приехали на место затемно. Посёлок оказался не живописной деревенькой, а унылым скоплением советских двухэтажек и частных домов с покосившимися заборами. Ни одной гостиницы. На наш стук в самом приличном на вид доме вышел хмурый мужик в подштанниках.

— Снять комнату? На ночь? — он покосился на нас. — Есть. Без удобств. Тыща в сутки.

— Берём, — сказал Андрей, не глядя на меня.

Комната оказалась клетушкой с двумя узкими кроватями, застеленными колючими байковыми одеялами, и столом с кривыми ножками. Туалет — на улице. Пахло мышами и сыростью. Мы стояли посреди этого великолепия и смотрели друг на друга.

— Ну что, генерал безответственности, — сказал Андрей. — Твои войска достигли точки назначения. Каков следующий приказ?

— Спать, — рассмеялась я. — Потому. что завтра нужно исследовать окрестности на предмет хоть какой-нибудь достопримечательности.

Ночь была холодной и неудобной. Мы ютились на одной кровати, чтобы согреться, и это было смешно и нелепо. Утром мы выпили чаю с консервами из нашего запаса и пошли к озеру. Оно было огромным, серым и пустынным. Ветер гнал по воде свинцовую рябь. Никаких баз отдыха, никаких кафе. Только старый причал, полусгнивший, и лодка, привязанная к нему.

— Поехали на той лодке? — предложил я.

— Она потопит нас через пять минут, — констатировал Андрей, но пошёл проверять вёсла.

Лодка, к удивлению, оказалась на плаву. Мы отчалили. Грести было тяжело, ветер сносил нас в сторону. Мы молча, синхронно работали вёслами, и постепенно нас охватила странная эйфория. Мы были посреди огромной воды, в непроглядной серой дымке, без связи, без плана. Совершенно одни. И это было… освобождающе.

— Знаешь, о чём я думаю? — крикнул я против ветра.

— О том, что мы идиоты?

— Нет! О том, что здесь, прямо сейчас, я не врач. Я не «бывшая любовница Сергея». Я не «коллега Андрея». Я просто человек в лодке. Которому холодно, мокро и… чертовски интересно, удастся ли нам догрести до того мыса.

Он перестал грести, смотрел на меня. Капли воды стекали с его волос.

— Ты права. Здесь нет прошлого. Нет будущего. Есть только эта чёртова лодка и необходимость не утонуть. Это… очищение.

— Да!

Мы доплыли до мыса, вытащили лодку на каменистый берег. Сидели, кутаясь в одну куртку, ели шоколад и молча смотрели на воду. И в этом молчании, в этой первобытной простоте, что-то щёлкнуло. Не страсть. Глубже. Понимание. Понимание того, что мы можем быть вместе не только в комфорте и предсказуемости. Что мы можем быть командой и здесь, в этой абсурдной ситуации. Что он не сдался, не начал читать нотации, а полез в эту утлую посудину со мной.

На обратном пути нас накрыл настоящий шторм. Дождь хлестал в лицо, волны захлёстывали лодку. Я испугалась. По-настоящему. Не за себя. За нас. Андрей кричал сквозь шум ветра: «Греби к берегу! Левее!» Его лицо было искажено не страхом, а сосредоточенной яростью борьбы. И в этот момент я подумала: «Вот он. Непредсказуемый фактор. Настоящий. И мы с ним справляемся. Вместе».

Мы выгребли, промокшие до нитки, дрожащие от холода и адреналина. Добрались до нашей комнаты, растопили печку-буржуйку, разделись и залезли под те самые колючие одеяла, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Его тело было ледяным, но быстро согревалось. Мы не занимались сексом. Мы просто лежали, обнявшись, и слушали, как за окном воет ветер и стучит дождь по крыше. И я чувствовала не скуку, не привычку. Я чувствовала невероятную, простую благодарность. За то, что он здесь. За то, что не сказал «я же предупреждал». За то, что был со мной в этой лодке.

— Спасибо, — прошептала я ему в грудь.

— За что? За гипотетическую пневмонию? — он пробормотал, уже засыпая.

— За то, что согласился быть безответственным. Хотя бы на два дня.

— Это был хороший эксперимент, — он обнял меня крепче. — Контрольная группа может отдыхать. Наш препарат… он работает. Даже в экстремальных условиях.

На следующее утро мы уехали. Домой. К работе, к графику, к предсказуемости. Но что-то изменилось. Не между нами. Во мне. Я снова знала, что нравлюсь мне. И знала, что рядом со мной — человек, который готов на время выйти из роли здравомыслящего врача и стать моим сообщником в маленьком, безумном побеге. Возможно, этого и достаточно. Не вечной страсти. А готовности иногда вместе садиться в утлую лодку и плыть против ветра. Просто чтобы потом, дрожа от холода, согревать друг друга под колючим одеялом в самой дрянной комнатушке на свете. И чувствовать, что это — и есть самое настоящее лекарство от всего.