Глава 5.2 Врата в ад

Посмеявшись, мы вернулись к домам на колесах, перекусили и поехали в Припять – город, который принял на себя главный удар аварии. Только когда за окнами проплыла белая каменная стелла «Припять 1970», я осознала, что мне предстоит открыть портал в ад. Мозг словно смирился и перестал старательно загонять эту мысль подальше в подсознание, позволяя ей маячить где–то на заднем фоне, особо не мешая, не требуя к себе немедленного внимания и позволяя мне жить подобием нормальной жизни.

Которая закончилась у жителей Припяти 26 апреля 1986 года. Эта катастрофа… Хотя нет, не так – Катастрофа – изменила все, разделив мир на до и после, жестко указав человечеству его место, которое было вовсе не во главе цепочки эволюции. Понимание этого непререкаемой истиной вошло в меня, стоило сделать лишь пару шагов по городу–призраку, полному безысходной тоски.

Время в этом слепке СССР застыло навсегда, он замер, как мушка в янтаре. Но в отличие от обитателя смоляной тюрьмы, жертва людской трусости и жадности разваливалась на глазах. Город рассыпался. Его уничтожение началось с набега мародеров – их жажда наживы оказалась сильнее страха перед невидимой радиацией. После этого «нашествия» за поруганную Припять принялась природа.

Сосредоточенно, медленно, но верно, она безжалостно уничтожала все, что создал человек. Сквозь заросшие травой дорожки асфальт был уже почти не виден. Одичавшие розы разрослись шиповником, хищно выставившим острые шипы. Деревья, которых при человеке строго держали в узде, теперь, как матерые уголовники, дорвавшиеся до свободы, жестоко мстили, прорастая прямо в квартирах. На ветках висели огромные уродливые шары, похожие на птичьи гнезда – омела, полупаразитический кустарник, процветала в этих условиях.

Припять, как изнасилованная женщина, натягивала на себя зеленое покрывало, стыдливо пытаясь скрыть израненное нагое тело. Брошенные в спешке блочные многоэтажки темными проемами окон смотрели прямо в душу – зло, с укором, не понимая, за что их, бережно хранивших покой и счастье молодых семей образцового юного города, обрекли на медленную смерть.

Какой из домов сгинет этой зимой, когда вода, пропитавшая здание, замерзнет, заставив его со стоном трещать по швам? Вот этот девятиэтажный, с большими буквами на крыше «хай буде атом робiтником, а не солдатом», из которых сталкеры любят убирать вторую букву, чтобы получилось более близкое к правде значение фразы, что наглядно доказала авария? Или этот, с современными граффити в виде черных силуэтов на стенах, оставляющих жуткое впечатление? А может, первым рухнет шестнадцатиэтажный здоровяк, с которого обожают любоваться панорамой экстремалы? Кто знает.

Под тщательным присмотром нашего осторожного проводника мы зашли лишь в один дом. В квартирах валялась сломанная мебель, обрывки газет, одежда, обувь. Со стен без обоев и потолка «хлопьями», как кожа со спины после обгорания на солнце, слезали краска и штукатурка. Битое стекло хрустело под ногами как разбитые человеческие жизни и надежды, втоптанные в грязь. На подоконнике сидел потерявший от времени цвет плюшевый заяц с оторванным ухом. Увидев его, я не смогла удержать слезы. Боль агонизирующего города, не щадя, кромсала душу.

– Не переживай так. – Сказал Петро, подойдя к окну. – Игрушки частенько сами проводники для колорита подкладывают, чтобы было где туристам красивых кадров для инстаграма нащелкать.

– Сомневаюсь, что в аду хуже, чем здесь! – проглотив слезы, зло прошипела мисс Хайд, отойдя в сторону.

Люди сделали из Припяти музей ужасов под открытым небом. Превратили трагедию в аттракцион для тех, кто жаждет острых впечатлений. Как поездки в те уголки планеты, где можно пустить слезу, глядя на умирающих от обезвоживания и голода детей, полюбоваться на аборигенов, которые рады каждому доллару, ведь это значит, что сегодня у них будет еда. Я не хочу судить, но гнев в душе вспыхивает сам собой. Мне больно. И грустно – ведь так будет всегда.

Все это сумбурно проносилось в голове, пока мы шагали по этому месту, похожему на декорации к фильму в жанре постапокалипсис. Вот только хэппи–энда ждать не приходится. Радиационный фон в Припяти так высок, что жить в нем нельзя еще сотни лет. А те, кого в спешке эвакуировали отсюда, пообещав, что через три дня они смогут вернуться, так и будут видеть свои дома во снах. Зона никогда не отпустит их.

Я задержала дыхание, чтобы не расплакаться, и посмотрела на ржавеющие карусели в парке аттракционов. Ветер подталкивал их в спинки, заставляя громко скрипеть, словно катал детей–призраков. Мои глаза поспешно переместились на огромное колесо обозрения с желтыми корзиночками кабин, похожими на формочки для выпечки печенья. Стоило вспомнить о еде, как желудок требовательно заурчал. Драган погладил его и снял со спины рюкзак.

– Предлагаю перекусить.

– Пикник в Чернобыле. – Не упустила случая мисс Хайд. – Такого у нас еще не было. – Под недовольное попискивание дозиметра зубы вонзились в бутерброд с сыром и овощами. – Вкусно! – вот только пока никакого понимания, где открывать портал. Вибриссы вообще молчат. То ли сникли под натиском впечатлений, то ли захлебнулись в боли. Даже банальная интуиция молчит.

Увидев, что госпожа Драган опять помрачнела, Петро принялся травить байки.

– … и оказалось, девушка одна куда–то пропала. Он, значит, искать бросился – ведь если что, отвечать придется. И нашел. Стоит эта… голубушка в купальнике, красиво так стоит, прислонившись в аккурат к ковшу того самого экскаватора, что разгребал завалы реактора! И что, думаете, она ответила, когда он ей на великом и могучем матерном языке объяснил, что еще немного и ее шансы передать свои гены потомкам были бы равны нулю?

– Что? – открутив крышку с зашипевшей колы, поинтересовался Сеня.

– Что ей, видите ли, сказали, будто чернобыльский загар не смывается! – Петро рассмеялся. – Хорошо, никто не посоветовал на кладбище припятском ночку поспать, дабы титьки выросли! Да, наши и не такое отчебучить могут!

– А иностранцы?

– Иностранцы – они как дети, – Петро улыбнулся в усы. – Как–то вел я сборную солянку англоязычную. Разбредались они у меня во все стороны, замучился за ними аки мамка бегать. Одни бубнят, себя для интернета увековечивают, корреспонденты хреновы. Другие по двадцать снимков делают, чтобы покрасивше выйти. Замучили, одним словом. – Он махнул рукой. – Решил устроить им воспитательный момент. Завел в заброшенную школу, в кабинет биологии. А там на полу валялся бывший учебный скелет.

– И чего? – Арсений затаил дыхание.

– Иду я, значит, как ни в чем себе не бывало, рассказываю, как обычно. А сзади – тишина. Ни хруста стекол и битого кирпича не слышно, ни этих, бубнуш, которые для ютуб–канала видео делали. – Петро помолчал, закуривая. – Оборачиваюсь, а они в кучку у стены сжались и на тот скелет глядят. Один, который посмелее был, откашлялся, на меня посмотрел и спрашивает, настоящий, мол, скелет–то? А сам бровью подергивает, тик от страха начался. Конечно, говорю, настоящий, не пластиковый же! Натурально так, правдоподобно возмущаюсь. Турист однажды от группы отстал, дорогу назад найти не смог, и все, упокоили его волки прямо тут. – Петро посмеялся, качая головой. – Больше они от меня ни на шаг не отходили, как к мамкиной сиське приклеились!

Улыбнувшись, я попыталась сосредоточиться на позитиве – на голубом небе, птичьих гнездах на деревьях, летающих вокруг стрекозах и порхающих с цветка на цветок бабочках, дрожащих на колючей проволоке капельках воды. Жизнь продолжается!

– О чем задумалась, любимая? – Горан протянул мне яблоко.