Глава 14

Прикрываюсь ладонями, надежно скрывая от смеющегося взгляда все самое сокровенное, но двуликому и дела нет до моего смущения, которое я маскирую возмущением и гневом, он увлечен другими вещами. Приподнимает мою ногу и прижимается губами к коленке, прикрывает глаза в наигранном удовольствии и медленно втягивает воздух у моей кожи. Отвожу взгляд, потому что задыхаюсь сама, глядя на то, как задерживает дыхание он. Смотрю в непривычно белоснежный потолок, пытаясь выцепить в хаосе мыслей хоть что-нибудь, что поможет мне прийти в себя, но когда его руки и губы неспешно скользят выше, забываю даже об этих нелепых попытках. Там, где я чувствую его дыхание, кожа горит, становится слишком чувствительной, и я вздрагиваю, когда чувствую в этих местах его губы. Я вся сконцентрирована там, где касается меня двуликий. Снова задыхаюсь, когда его ласки добираются до внутренней стороны бедер, так близко к моим пальцам, которые я все так же держу между ног, прижав плотно и непоколебимо. Чувствую его поцелуи на тыльной стороне ладоней и не сдерживаю стон. Сама не узнаю свой голос, себя не узнаю, теряюсь в ощущениях, а двуликий проводит носом по самым кончикам пальцев, сдвигая их в сторону. Хочу сопротивляться, проявить упрямство, потому что привыкла так жить, но… я снова хочу его. И когда я повинуюсь его просьбе, отодвигая ладонь, кожу мне опаляет его резкий выдох, а затем длинный вдох носом у самой моей коже. Он не торопиться наброситься на меня, целует осторожно. Сдвигает мою ладонь окончательно, и я бросаю короткий взгляд вниз, чтобы встретиться глазами с его потемневшими. Хочется сомкнуть бедра, обострить ощущения, но ноги слишком тяжелые, и я откидываюсь на подушки, прогибаясь в пояснице, будто мое тело умоляет его не медлить больше. Если бы только могла, я бы попросила об этом вслух, но я молчу, чтобы не выдать свои чувства и желания. Это глупо, потому что он и так знает обо всем, что происходит со мной, но я не могу выдавить и звука, запертая в ловушке собственного упрямства. Когда его обжигающий язык касается моей плоти, я зарываюсь пальцами в собственные волосы и до крови закусываю губу. Он снова не торопиться, отдает мне наслаждение по капле, и я остро воспринимаю любое его движение. Даже колебание воздуха от его дыхания я чувствую лаской, и мне хочется распахнуть бедра еще шире, чтобы этот жар достиг самых потаенных уголков моего тела. Двуликий словно считывает мои мысли, раздвигает пальцами влажные складки, с силой проводит по набухшей горошинке языком, и я снова зарываюсь пальцами в свои волосы. Двуликий словно сам не выдерживает этой медленной пытки удовольствием, приникает ко мне жарко, целует так, что поджимаются кончики пальцев, ласкает пальцами вход, проникает внутрь, и я снова выгибаю спину. Хочу двигаться в такт движениям его губ и рук, что ускоряются с каждой секундой, отправляя меня на вершину тягучего наслаждения, пока я не замираю на самой высокой точке, чтобы рухнуть вниз, прямиком в объятия моего зверя.

Вальтер

Приподнимаюсь на руках, накрывая напряженное еще тело своим. Протискиваю руку вниз, оглаживаю пальцами влажную горячую плоть, и Лили снова выгибается, обвивает руками мою шею и притягивает к себе. Целую ее искусанные губы так, как только что целовал там, внизу, и слышу ее тихий стон, а пальцами ощущаю новую порцию влаги. Она такая мокрая, что испачкала простыни, и от одной этой мысли я практически кончаю в штаны. Расстегиваю тугую пуговицу и непривычную молнию, освобождая напряженный член. Хочу прижаться к ней кожа к коже и дергаю полы рубашки, открывая к хренам десяток мелких пуговиц. Лили нетерпеливо привлекает меня к себе, и, вспоминая ее смущение в самом начале, я сдерживаю смешок. Не хочу злить ее сейчас, если она снова сцепит пальцы на моем горле, я сдохну, но не сдвинусь ни на сантиметр, потому что мой член уже чувствую жар ее плоти. Протискиваюсь в ее тугую глубину с трудом, зажмурившись от напряжения и предвкушения. Опускаю голову и прижимаюсь губами к почти зажившим ранкам на шее. Лили дергается, тишину снова разрывает ее стон, а хрупкие руки прижимают мою голову, вминая челюсть в метку. Снова кусаю, но не прокусывая тонкую кожу, а лишь усиливая давление, и одновременно с этим заполняю ее до упора. Волк внутри беснуется, воет, заглушая шум крови в ушах, а я толкаюсь бедрами, скользя будто всем телом сразу, зарываюсь пальцами в светлые волосы, словно в пух. Каждое скольжение в нее душу из меня вынимает. Мне хватило бы просто оказаться в ней, но я оттягиваю момент разрядки, хочу ощущать ее вот так близко как можно дольше, но ее тихое, едва слышное, сказанное на выдохе, «пожалуйста» не оставляет мне выбора, и я ускоряюсь, чувствуя ее наслаждение острее собственного. Тело мелко дрожит, и я не понимаю, да и не пытаюсь понять, моя это дрожь или моей ее. Не имеет значения, потому что все, что у меня есть – это она, Лили, не просто пара волку, но моя половина, подходящая мне идеально. Я падаю на нее, будто в нее, поддерживаю вес тела на руках, утыкаюсь лбом в подушку, втягиваю запах светлых волос, дышу этим воздухом, снова и снова пытаясь оторваться и встать, скатиться хотя бы, потому что нихрена не легкий, но стоит только мне пошевелиться, Лили обвивает мою спину руками, проникает под рубашку, чтобы прижать ладони к голой коже, прижимает меня к себе, и я замираю, потрясенный силой собственного восторга от того, что нужен ей, что она сама дала это понять. Обнимаю ее еще крепче, впечатывая в собственное тело, заваливаюсь вместе с ней на бок и накрываю нас обоих одеялом, просто бросаю спутанный комок на Лили, укрывая ее спину и часть своего бока. Снова опутываю своими руками, не давая ей даже пошевелиться, чтобы упрямой девчонке вдруг не взбрело в голову отстраниться от меня.

– Лили?

– М? – ее голос сонный, а пальцы лениво вырисовывают какие-то завитушки на моей коже.

А я от счастья очевидно совсем отупел, ибо ничем иным не могу объяснить свой следующий вопрос:

– Почему ты не девственница?

Пальцы на спине замирают, а девушка в моих руках ощутимо напрягается

Я что идиот? Нахрен я вообще рот открыл? Захотелось лучше ее узнать? Нашел с чего начать!

Я морщусь, но глупый вопрос уже сорвался с губ. И вроде и не думал об этом, сейчас других забот хватает, игнорировал ревность волка, которого в отличии от меня не заботит, что мы застряли в чужом мире. Я искренне верил, что контролирую ситуацию, но вот стоило только расслабиться, и животное взяло верх, портя все, вместо того чтобы сблизиться.

Лили отстраняется, но мои руки все еще на ее плечах, и это обнадеживает.

– С какой целью интересуешься?

Если бы я знал. Мне не то чтобы плевать на ее прошлое, но родители с детства прививали мне простую мысль, что вокруг меня не невинные ангелы, а обычные люди. Именно поэтому так раздражало меня лицемерие, и именно поэтому так зацепила Лили с ее честностью и привычкой говорить то, что думает. По крайней мере она такая со мной, а на остальных плевать. И это вдруг наталкивает меня на одну мысль. Осознать это так неожиданно, что не удается понять собственное к этому отношение.

Лили

Вальтер смотрит на меня долго, будто и сам не знает, с какой же целью он задает такие вопросы, но затем пальцы на моих плечах сжимаются чуть сильнее, а взгляд его неуловимо меняется.

– Зверь во мне готов растерзать каждого, кто хотя бы посмотрит на тебя. Дай ему волю, и он искупается в их крови, – он усмехается недобро, – а того, кто был в тебе до меня, я готов убивать медленно и со вкусом, и я не преувеличиваю. Но меня воспитывал человек. Твоя мама, Лили. Она знала твое будущее, знала все, и готовила меня ко встрече с тобой. Она практически искоренила все животное во мне, научила меня отделять человеческое от звериного. Сделала меня идеально тебе подходящим. Та, кого я считал... она делала все это ради тебя, Лили. Взяла меня к себе только ради тебя.

– Ты говоришь чушь, – отвечаю спокойно, – ей было плевать на это. Она отдали меня в приют, избавилась от ущербной дочери, чтобы самой выбрать себе идеального ребенка. Ты просто не знаешь меня так, как знала она, и не понимаешь, о чем говоришь.

– Ну так расскажи! – он придвигается, и до меня доносится его запах, будоражит чувства и нервы, – я пытаюсь узнать тебя. Я же и правда нихрена о тебе не знаю. Ты водила меня за нос, ускользала снова и снова, а я понятия не имею как!

– Я метаморф, – торопливо признаюсь упавшим голосом, пока не передумала малодушно. Вижу растерянность в темных глазах и пытаюсь оправдаться, будто возможно оправдаться за то, что родилась с дефектом, – Я не знаю почему... так вышло.

– Метаморф? – переспрашивает недоверчиво.

– А как еще ты думаешь я могла так долго бегать от тебя? Ну и спасибо порталам, конечно. Я вела тебя в ту деревню, чтобы ты прошел мимо и продолжил искать несуществующего человека, а я бы перезимовала там и вернулась обратно.

– Но чтобы менять внешность, ты должна была убить, – он отпускает мои плечи и взъерошивает свои волосы. Без его рук сразу становится зябко, и я кутаюсь в одеяло.

– Так и есть, – говорю тихо, пристально следя за реакцией Вальтера. Почему-то очень важно, чтобы он меня выслушал. Не найдя отвращение в темных глазах, одну лишь продолжающую расти растерянность, позволяю себе надежду.

Пусть знает обо мне все, и тогда он либо оставит меня, как сделали это мать с отцом, либо я перестану бояться, что он меня бросит. Ставлю на карту все, потому что тяготит подарок судьбы, который каждую секунду может просто исчезнуть.

– Так ты поэтому не... – он замолкает и гулко сглатывает, будто не может говорить, – ты поэтому не девственница? Он...

– Нет! – восклицаю, но добавляю грустно: – не меня. Мою подругу. Мы работали вместе. Там где я росла... почти все девушки зарабатывали телом. Это не значит, что взять может кто угодно, но тот рыжий решил иначе. На услуги денег видимо не хватило, или пожалел. В любом случае я вошла невовремя... для него конечно, и сделала первое, что пришло в голову. Хотела просто помешать, оглушить, но не рассчитала силу. Там было столько осколков... Там, где я работала... В общем, владельцу заведения не нужны были проблемы, и он нас не выдал, избавился как-то от тела, но выгнал обеих на улицу. Подруга быстро нашла новую работу, она не особо щепетильна, а я как раз в тот день получила ту самую записку.

– Где ты работала, Лили? – голос Вальтера не выражает ничего, но глаза мечут громы и молнии.

– В борделе. Да дай договорить! – хватаю за руку вздрогнувшего всем телом после моих слов двуликого. Рубашка его опасно затрещала на ставших еще шире плечах, а за чуть вытянувшейся челюстью мелькнули острые белые зубы. – Я никогда не торговала собой! Ну, если не считать танцев...

– Что за нахрен, Лили? – в простом вопросе слышится злобное рычание, и я, кажется, впервые слышу волка, который бескомпромиссно вытеснил разумную часть Вальтера и единовластно правил его эмоциями. – Другую работу не нашла?!

– А ты сам попробуй! – шиплю ему в лицо, вмиг злясь за это чистоплюйство, – родись девчонкой, останься на улице, в приюте. Потом ты должен оттуда сбежать, потому что в подворотне хотя бы не умирают от голода! Но за еду ты должен выполнять мелкие поручения, а когда станешь достаточно ловким, то утром на рынке срезать кошельки, а поздно ночью заманивать пьяных в переулки, чтобы твои друзья, которых ты вовсе знать не желаешь, занялись беднягой. Все деньги ты отдаешь старшему, который и решает все за тебя. Еда, одежда, мне не принадлежало ничего! Попробуй и оттуда уйти, потому что стал достаточно взрослым, чтобы тебя захотели подложить под клиента. Но вот незадача, у тебя нет накоплений, нет даже одежды, потому что старшие не идиоты, они не дают тебе возможность отложить хоть медяшку, и проворачивают все так, что ты всегда им должен. Всегда в долговой яме! Должен за еду, которой хоть и вдоволь, но не вынести за порог чтобы продать или поделиться с теми, кому повезло меньше, за место, где никто не тронет и пальцем без согласия, но только и ждут, когда ты надоешь своим покровителям. Вот тогда попробуй найти другую работу!

С каждым моим словом Вальтер будто сдувается. Сначала потухли горящие праведным гневом глаза, потом медленно исчезли звериные черты лица, плечи стали немного уже, и натянутая до предела ткань опадает. Двуликий смотрит внимательно, и так, что в горле вдруг застревает тугой ком.

– Даже не думай, – предупреждаю, сглатывая тяжело, – если начнешь жалеть меня, не скажу больше ни слова, ясно?

– Ясно, – Вальтер отводит взгляд, – продолжай.

Закатываю глаза, жалея о собственной несдержанности, но заканчиваю свою историю.

– Я случайно познакомилась с владельцем хорошего борделя. Он сказал, что оплатит все мои долги, если я буду работать на него. Я тогда выбрала из двух зол меньшее, решила слукавить. Уже на месте выторговала условие, что если танцами заработаю за ночь больше, чем обычно зарабатывает шлюха, он не будет настаивать… на других услугах. Конечно не всегда удавалось набрать нужное количество денег, но тогда в ход шли другие уловки.

– Снотворное? – спрашивает тихо по-прежнему не глядя на меня.

– Это самое безобидное из арсенала, – пожимаю плечами. – Но в борделе я смогла накопить немного денег. Это все. Хотя было еще кое-что... Это уже касается твоего вопроса. Мне показалось, что я влюбилась, показалось, что взаимно, но после того, как… утром, в общем, он мне сказал, что женат, предложил стать любовницей, но я отказалась. Вот теперь все.

Вальтер на меня не смотрит, а мне хочется, чтобы посмотрел, чтобы сказал, что ему плевать на мое прошлое. Я не рассказала ему и сотой доли той грязи, в которой ворочалась большую часть собственной жизни, но даже сейчас он избегает моего взгляда. Молча встает с кровати, поправляет штаны и, не обращая внимания на расстегнутую рубашку, подходит к окну. Его плечи расслаблены, руки висят вдоль тела.

– Но, чтоб ты знал, – пытаюсь разрядить атмосферу шуткой, – даже если бы я работала шлюхой, я бы не смогла догнать тебя в твоих похождениях.

Если бы я могла, я бы подошла к нему и встала рядом, но все, что у меня сейчас есть, это мой подвешенный язык. Выручал меня столько раз, вот бы и сейчас сработало!

Вместо ответа Вальтер просто утыкается лбом в стекло. С облегчением улыбаюсь сквозь выступившие на глаза слезы. Пусть лучше сокрушается, чем жалеет и переживает мое прошлое.