Глава 22

Максим

После того, как узнал правду, на эмоциях потребовал от Вахи, чтобы он отвёз меня на съёмную квартиру. Хотел как можно скорее увидеться с Кирой, поговорить, извиниться.

Помню, что, несмотря на осадок от поступка Владимира, был в предвкушении, казалось всё таким простым. Сказать «прости», обнять, поцеловать, и всё будет как раньше. Нет, я был уверен, что будет намного лучше.

Ваха предупредил тогда, что Кира на работе и вернётся очень поздно, но мне было плевать, я готов был ждать сколько угодно. Метался на костылях по квартире из угла в угол, изводя и без того измученный организм. К двум часам ночи не осталось сил, от слова совсем, и я упал второй раз за день на больную ногу. С трудом добрался до кровати, лёг. Мышцы горели, пот лился ручьем, боль в ноге, рёбрах истязала.

Чем я думал, когда одно за другим нарушал запреты врача? Мне всего лишь нужно было соблюдать режим, правильно питаться и проходить реабилитацию. Вел себя, как маленький ребенок, в результате оказался прикованный к постели в самое неподходящее время.

Из груди тогда вырвался смех, который перерос в хохот. Я смеялся и плакал от боли, одновременно. Не знаю, сколько это безумие продолжалось, но внезапно я затих, почувствовав опустошенность, с которой пришла трезвая осознанность, а следом за ней печальные воспоминания, в которых я погряз до утра. Душевная боль переплелась с физической, создавая выжигающий коктейль чувств.

С наступлением рассвета, сжав зубы, почти ползком добрался до гостиной, вызвал скорую, отца с запасными ключами от квартиры, так как понимал, что не смогу открыть дверь, потому что все последние силы были исчерпаны.

Потерял сознание. Приходил в себя изредка: сначала, когда вокруг суетились врачи в моей квартире, где на заднем плане стоял бледный отец, потом в скорой и в операционной, прежде чем меня ввели в наркоз.

Как только я очнулся, у меня состоялся малоприятный разговор с врачом. Где он, не стесняясь в выражениях, объяснил мне, как несерьёзно я отношусь к перелому, и если я буду продолжать в том же духе, то мне грозит ампутация ноги.

— Больше такое не повторится, — констатировал факт.

Я знал, что так и будет, при этом, не давая никаких обещаний врачу. Мне больше незачем доказывать кому-либо что-то.

— Надеюсь, — сказал врач, прежде чем уйти.

Мне было стыдно перед мамой, которая, кажется, от переживаний постарела лет на пять. Перед отцом, который сказал мне, что пора повзрослеть. Перед Вахой, который хранил молчание, буравя меня взглядом в течение получаса, после чего ушел, так и не появившись больше в больнице.

С Владимиром мне пришлось пообщаться, несмотря на то, что не горел желанием, и сказать о том, что последние занятия провести не смогу. Не было никаких объяснений, потому что я повесил трубку, и занес его номер в чёрный список на время нахождения в больнице. Поговорить нужно, но не по телефону, и не сейчас, пока я слаб.

Родители поддержали меня в этом и не сообщали ничего ни Владимиру, ни Кире.

А дальше началась длительная работа над собой. И первое с чего я начал, это учился быть честным, не обманывать себя. На это ушло больше двух недель, постоянные копания, внутренние диалоги. Мои убеждения, которые раз за разом разбивались об скалу действительности. Неприятные выводы, так сильно шокировавшие меня.

Казалось бы, мне двадцать шесть лет, но судя по моим мыслям и поступкам, я застрял где-то в переходном возрасте, так и не переступив через границу правильного восприятия жизни.

Поняв, что в одиночку не смогу всё разгрести, обратился к помощи психолога. Я хотел измениться, впервые не для кого-то, а для себя самого.

Шаг за шагом, проходя реабилитацию, я решил выйти из бизнеса.

— Ты совсем (пи-пи-пи)? — с раздражением спросил Паша.

— Нет, это взвешенное решение. Я могу продать свою долю тебе, или продать её кому-то другому.

— Ты издеваешься? Мало того, что я впахивал, как проклятый, всё это время за двоих, так ты, вместо благодарности, подставляешь меня перед самой свадьбой. Все мои сбережения ушли на торжество, я не могу выкупить долю, — злился Паша, и я его прекрасно понимал.

— Тогда я продам её другому.

— (Пи-пи-пи)! — Паша не сдерживался в выражениях, описывая, кто я, и как поступаю.

— Я тебя понимаю, но и ты меня пойми.

— Ты меня понимаешь? Если бы понимал, то так не поступал, друг, — выплюнул Паша.

— Хорошо, думай, как тебе удобно, но я своё решение не поменяю.

Через пару дней, пока я подготавливал документы, Паша со мной связался и сказал, что выкупит долю.

— С тобой всё в порядке? — спросил Ваха, приехав ко мне вечером того же дня.

После больницы мы не виделись около трех недель.

— Вполне, — ответил, передвигаясь по дому в коляске.

— Тогда, может, объяснишь, что ты творишь? Почему Паша занимает у меня деньги, чтобы выкупить у тебя долю, почему ты до сих пор не поговорил с Кирой, которая с каждым днём вянет, как цветок без воды.

— Я больше не хочу заниматься тем, чем занимался в последние годы. С Кирой я пока не готов возобновить общение.

— И почему же?

— Потому что я хочу любить, а не испытывать болезненную необходимость в ней. Мне нужно разобраться в себе, а потом выстраивать наши отношения, иначе я не сделаю её счастливой.

— Мне кажется, у тебя крыша поехала, может тебе стоит обратиться к специалисту? — спросил Ваха, присаживаясь в кресло.

— Уже обратился, и через каждые два дня, веду изнурительные, трехчасовые беседы с седоволосым стариком, — признался другу.

— Это пугает.

— Возможно, — усмехнулся, чувствуя лёгкий дискомфорт.

— Нужна моя помощь? Беседы там, с другом за просмотром футбола?

— Не откажусь, а то чертовски скучно. Может, кота завести, что ли…

— Слушай, а я все не могу выбрать подарок Вике. Девушки же любят котов?

— И когда она будет заботиться о нём, кормить, если вечно торчит в клубе? — спросил скептически.

— Ты намекаешь, что я строгий начальник? — нахмурился.

— Нет, ты всего лишь завалил её работой, чтобы она как можно больше проводила времени под твоим присмотром в клубе, а не ходила на свидания, — улыбнулся, вспоминая прошлые разговоры с другом.

— Чёрт, в этом ты прав, но не зря же заваливал, теперь она моя.

— Или ты её, — усмехнулся. — Ты поменялся в хорошую сторону.

— Стал мягче? — поморщился друг.

— Возможно.

— Хреново, у меня так бизнес отожмут, если я размякну окончательно.

— Сомневаюсь, что это реально. Все наслышаны про тебя, побоятся.

— Да, ты прав, главное не подавать виду, что я теперь добрый.

— Ты сказал, что Кира… — не договорил замолчав.

Мне плохо без неё и от мысли, что её состояние не лучше, ноет душа. Моя нежная Принцесса.

— Я когда её вижу, хочу тебе голову оторвать.

— Присмотри за ней, пока я…

— Голову лечишь?

— Можно и так сказать, — усмехнулся.

— А я чем занимаюсь все это время? Рыжему сказал, что руки вырву, если потянет их к малышке.

— Ты так тепло отзываешься о ней, если бы не знал про Вику, то от ревности сдох.

— Я прикипел к ней, воспринимаю как младшую сестру. Помнишь, я о ней мечтал в детстве?

— Помню, но хорошо, что её не было, никому не пожелаешь пережить, что испытали мы.

— Знаешь, мы как-то всегда избегали разговора на эту тему, но раз зашла речь, у меня есть вопрос, который волнует уже много лет.

— Спрашивай, только давай поедим, у меня по расписанию ужин.

— У тебя что-нибудь покрепче сока есть? — спросил Ваха, заглядывая в холодильник, пока я разогревал ужин в микроволновке.

— Нет.

— Как же ты скучно живешь.

— Так какой вопрос?

— Для начала скажи мне, почему ты в коляске?

— Спрашиваешь только сейчас?

— Не обратил сразу на это внимание, был обеспокоен твоей адекватностью, уж прости.

— Боюсь снова упасть, завтра рентген, если все хорошо, то буду постепенно вставать на костыли.

— До сих пор жалею, что послушал тебя и отвёз тогда в квартиру, на следующий день, узнав про операцию, был сильно зол на себя и на твою беспечность.

— Ты здесь ни при чём.

— Как же, ни при чём, — закатил глаза Ваха.

— Спрашивай, что хотел, — увёл разговор от бессмысленного спора.***

— Знаешь, я передумал выглядеть ноющей телкой, — усмехнулся Ваха, нервно растрепав волосы.

— Ты меня заинтриговал. Чтобы ты ныл — это нонсенс, — ответил, подкатившись к столу.

— Ладно, хр@н с ним, расскажи, как ты справился с доверием?

— К людям? — спросил, проглотив пищу.

— Нет, к животным! — раздражённо сказал Ваха.

Пожалуй, другу очень неловко говорить об этом, раз он так нервничает.

— У меня с этим не было проблем.

— Вот именно, ты как дурак всем верил, доверял. Никакой осторожности, чувства самосохранения, в конце концов.

— Давай сразу сделаем ставку на то, что меня усыновили замечательные люди, которых я имею честь называть родителями. Плюс, Владимир проявлял заботу в самом детдоме, да и не помню я жестокого отношения, кроме как от детей, поэтому, скорее всего, я даже не выделял это для себя.

— То есть, ты хочешь сказать, что если меня бы усыновили, то я бы верил людям больше?

— Смотря кто бы усыновил, случаи бывают разные, сам знаешь. Что касается веры, то, может, и к лучшему. Посмотри на мой пример с Владимиром — я ему верил, а он за моей спиной строил свои планы касательно моего будущего.

— Зато ты не выслушиваешь часовые выносы мозга на тему "Я хочу, чтобы ты мне доверял".

— Вика?

— Она самая… Требует от меня невозможного. Я и так сделал большой шаг, открыв для неё двери в свой дом.

— Ты справишься с этим, — усмехнулся.

— Не уверен. Она так давит, что мне кажется, легче открыть новый клуб и сутками пропадать там, чем отбиваться от разговоров.

— Ты преувеличиваешь. Тем более, нет ничего страшного в том, чтобы признаться в своих страхах любимому человеку.

— И это мне говоришь ты? — усмехнулся Ваха.

— Я не самый удачный пример, во всем, поэтому даже не смотри.

— Получается, детский дом прошел для тебя бесследно, — задумчиво сказал друг.

— Нет.

— Тогда чего боишься ты?

— Я не то что боюсь, я, скорее, нуждаюсь в любви, она мне необходима. Отсюда синдром отличника, правильного человека, который держит слово, и всё в таком духе. Мне казалось, что если я буду хорошим во всем, даже идеальным, то родители меня никогда не разлюбят, что Владимир меня усыновит, если мы вернемся воспоминаниями в дет дом, что мать прозреет и поймет, что я для неё дорог, что Кира будет меня обожать, если я буду носиться с ней, как с хрустальной куклой.

— Знаешь, а мне достался не самый отстойный страх, — усмехнулся Ваха. — Но то, что ты это заметил, уже обнадеживает.

— Это не я заметил, а Виталий Сергеевич, мой психолог.

— Хороший психолог, раз так быстро тебе открыл глаза. Может, дашь номерок? Я с ним тоже пообщаюсь.

— Если ты готов к откровенным разговорам, то дам.

— Насколько откровенным?

— Можно сказать так, что он вытаскивает душу и трясёт её у тебя перед глазами.

— Бедный мужик, в чужом дерьме копаться ещё то удовольствие.

— Соглашусь, — сказал, и мой телефон завибрировал.

Посмотрев на экран, увидел имя Принцессы и неуверенно ответил.

— Привет, — произнес, прочистив горло, и на коляске покинул кухню, чтобы остаться наедине.

— Какой же ты козел, Устинов! — злобно сказала Принцесса вместо приветствия.

— Сложно с этим поспорить.

— Как ты мог поступить так с Пашей?!

— Кир, я..

— Замолчи, не хочу слушать твои вечные оправдания. Я только хочу знать, это ты так мстишь мне за своего декана? Из-за этого усложняешь жизнь брату?

— Нет, я бы никогда тебе не мстил, и что касается Владимира..

— Достаточно, я услышала, что хотела, но ты всё равно сволочь. И мне отвратительно от мысли, что я полюбила такого! — сказала Кира и отключилась.

Убрав телефон в карман, потер виски, голова начала раскалываться от боли.

— Ты что здесь застрял? — спросил друг, зайдя в зал через пару минут.

— Кира звонила.

— Да я понял по твоему лицу, — усмехнулся. — Что хотела?

— Донести, какой я козел.

— Заслуженно.

— Да, но только из-за брата, а не из-за нашей с ней истории.

— Ты хочешь сказать, он пожаловался Кире? — изумился Ваха.

— Нет, скорее, рассказал Ире, а она уже поделилась с Кирой.

— Всё равно посвящать баб в проблемы бизнеса — стремно, и это я ещё мягко выразился.

— А ты сможешь занять мне деньги, а не Паше? Ты ведь ещё ему не отдал?

— Нет, завтра будем заключать договор, я просто так деньги не даю.

— Так что, займешь?

— Зачем занимать? Я тебе так дам, сколько надо.

— Ты же сказал, просто так деньги не даешь.

— Всем, кроме тебя.

— Знаешь, тебе стоит пообщаться с моим психологом. Твоя привязанность ко мне тоже не совсем здорова, — усмехнулся.

— Я тебя сейчас с коляски скину.

— Всё, молчу. "Спасибо" я ценю, но мы заключим договор.

— Да пожалуйста, для твоего спокойствия. А зачем, если не секрет? И что ты собрался делать?

— Отдам свою долю просто так. А деньги мне нужны для нового проекта, да и жить на что-то пока нужно.

— Подожди, ты ведь можешь переждать и уже потом продать ему долю.

— Нет, я хочу выйти из бизнеса и точка.

— Тогда отдавать просто так долю — это бред. Ты же не благотворительностью занимаешься!

— Я так решил.

— Снова синдром отличника? Хочешь быть хорошим для неё?

— Не хочу, чтобы она меня презирала.

— Все беды от баб! Приеду на работу и выпорю засранку, чтобы в мужские дела не лезла.

— Остынь, лучше скажи, сможешь меня утром отвезти до универа? Пора пообщаться с Владимиром, и так оттягивал, сколько мог.

— Смогу. Я решил сегодня не ходить на работу, там у Вики ПМС, лучше у тебя останусь.

— Боишься? — усмехнулся.

— Мужик, ты просто не жил с женщиной, у которой критические дни. Это мрак.

— Я теперь ещё больше хочу с ней познакомиться. Когда ты последний раз брал выходной?

— Не помню.

— Изумительная женщина.

— Вот поэтому я тебя с ней и знакомить не хочу!

— С чего это?

— Стоило раньше тебе открыть рот, как все девчонки сразу были твои. Комплименты, шутки, улыбка, тошно вспоминать. Ещё не хватало, чтобы Вика повелась! Я не умею быть таким лапочкой, — сердито сказал Ваха, присаживаясь на диван, включил телевизор.

— Глупости! Кира бы с тобой поспорила.

— Ты с ней вел себя, как влюблённый осел! Конечно, она бы поспорила, и вот поэтому у неё была такая реакция на твоё отношение к студенткам. Ты вел себя с ними, как обычно: улыбался, юморил, внимательно слушал каждую.

— Откуда ты знаешь, как я вел себя со студентками?

Про осла решил согласиться по умолчанию.

— Кира рассказала Вике, Вика высказала мне. Я тебе говорю, женщины — зло. Причем зло очень болтливое, особенно, если что-то сказано по секрету. У них словно зудит в одном месте, чтобы кому-то по секрету это же и рассказать, — сказал друг, включив спортивный канал.

— Так, значит, ты заочно ревнуешь Вику ко мне?

— Сотри эту улыбку с лица, пока я тебе не двинул, и вообще, вези сюда хотя бы сок, не могу так смотреть футбол, нужно что-то пить.

— Мог бы и сам сходить, заставляешь меня, больного, — усмехался, направляясь в сторону кухни.

— Ты давай там не прибедняйся, больной, — хмыкнул друг вдогонку.

Я понимал, что Ваха остался лишь потому, что хотел поддержать, и я ему за это благодарен.