52. Из бабочки в паука

Меня как-то очень остро бьет в грудь осознанием, что никто не собирается на выручку спешить, мои любовники, тире деловые партнеры, тире хозяева, заняты делами куда более важными, чем приставание какого-то нахала к их игрушке.

Надо же, как я быстро привыкла к своей… исключительности, что ли?

Все же, внимание сразу двоих мужчин, причем, такое, плотное, не оставляющее сомнений в том, что меня хотят, меня ценят, на меня смотрят постоянно, защищают… Слишком замыливает реальность.

А реальность осталась прежней: не стоит забывать, каким образом началось наше общение.

И пусть сейчас все совсем по-другому выглядит, для меня, по крайней мере, да и для Жнецов тоже. Но…

Именно что выглядит.

А вот в эту минуту иначе.

И как будет еще через пару минут? Проверить? Очень тянет. Границы на прочность попробовать.

— Эй, ты здесь? — я моргаю, приходя в себя и осознавая, где нахожусь, и кто рядом. И, особенно, кого рядом нет.

— Я прошу прощения, мне надо… — я хочу обойти назойливого парня, но он чуть сдвигается, не пропуская. С удивлением смотрю в его лицо. Это что такое? Он серьезно?

— Не надо, — коротко и, как ему кажется, очень властно говорит Тихон, — со мной останешься. Я заплачу.

И настолько у него в этот момент рожа самодовольно властная, что меня на смех пробивает.

Черт, сколько их, властных нагибаторов, на мою голову! Чем я их приманиваю? Запахом, что ли?

Тихон пару секунд с удивлением изучает мое смеющееся лицо, затем обидчиво поджимает губы. Я представляю себе, как он раскрывает рот и орет, словно ребенок, которого обидели и игрушку отобрали: “Па-па-а-а!”

И начинаю смеяться еще громче.

— Охуела, — уверяется в правильности своих умозаключений Тихон, — или больная. Ты не поняла, что ли?

— Поняла, — сквозь смех отвечаю я, смаргивая с глаз слезы, — поняла…

— А вот я не понял… — задумчиво грохочет у входа на террасу, — какого хера тут происходит?

Мы с Тихоном поворачиваемся одновременно. И смотрим на стоящего на пороге Черного. С выражением на лице.

И это лицо выражает крайнюю степень задумчивости, перемешанную с яростью. Такой… Острой.

Мне одновременно становится страшно и еще веселее. Боже, комическая ситуация, с ума сойти! Словно не в реальности нахожусь, а в ромком попала.

Продолжая улыбаться, отвечаю Черному:

— Да вот меня тут покупают. Только цену пока не назвали. Я сначала сама хотела сказать, а потом подумала, что вам виднее, так?

На лице у Черного эмоции все сложнее.

Он переводит взгляд с меня на сильно напряженного и бледного Тихона.

— Блядь… Предупреждать надо… — бормочет он, а затем переключается на Черного, — Черный, я не знал, что она с тобой. Она на меня смотрела в зале, а потом сюда вышла. Я так понял, что по цене поговорить.

От подобной наглости у меня даже слова пропадают. А вот смех — нифига. Только еще истеричней становится!

Тихон снова поворачивается ко мне, смотрит с удивлением, потом опять на Черного, молча, с уже непроницаемой рожей, наблюдающего за представлением:

— Она больная какая-то…

— Больная, ага, — спокойно соглашается Черный, делает резкий шаг в сторону Тихона, а в следующее мгновение мягко подхватывает заваливающегося на спину парня и усаживает его в кресло неподалеку.

Это очень быстро происходит, я даже не успеваю заметить то мимолетное движение, которым он вырубил младшего Мещерского.

И второе движение, когда он оказывается возле меня.

Нависает, молча приподнимает пальцами за подбородок, смотрит в глаза, полные слез…

Моргаю, и парочка слезинок таки срывается с ресниц. Черный все так же молча вытирает их подушечками пальцев.

— Больная? — тихо спрашиваю я, утопая в его черных жестких глазах, на самом дне которых затухают острые искры безумия.

Становится очевидным, что Черный очень сильно себя сейчас сдерживал с Тихоном. Прямо по краю прошел младший Мещерский.

— Конечно, больная, — кивает Черный, — ходишь одна хер знает, где. Болтаешь тут со всякими утырками хер знает, о чем… Смеешься его шуткам. Не жаль тебе парня совсем?

— Не-а… — улыбаюсь я, снова ловя тот сладкий вайб, с некоторых пор постоянно окутывающий меня в присутствии братьев Жнецов.

— Дрянь бессердечная… — тоже улыбается Черный. И ему так идет улыбка!

Боже, да ему все идет!

Братья Жнецы — вообще на редкость харизматичные мужчины, которых можно в любую одежду рядить, и все им будет к лицу.

Вспоминаю, как увидела их сегодня, в строгих рубашках, классических брюках… Ох… Я реально чуть опять раздеваться не принялась!

Да и они тоже глазами меня жрали так, словно не было у нас сладкого обеденного секса во все места, которые только могла предоставить разбойникам невинная принцесса, озабоченная тем, чтоб сохранить свою невинность.

Если бы не реальная необходимость нашего присутствия на этом проклятом приеме, мы бы нашли, чем заняться! И принцессе, к сожалению, не удалось бы уйти от разбойников нетронутой…

И вот теперь я смотрю на Черного и буквально таю.

Куда только деваются мои мрачные мысли про игрушку, долг и не особо радостное начало наших отношений!

Пофиг на все!

Он такой… Такой…

— Совершенно бессердечная, — добавляет Черный с легким вздохом, словно поражение признавая, — и нас с братухой сожрала.

— Что? — моргаю я удивленно, не понимая аллегории.

А Черный тащит меня в зал, легко подхватывает за талию, ведет в танце. Боже, он танцевать умеет? Откуда?

— Отец… Чтоб ему в аду горячо было… — кривится Черный мимолетно, отвечая на мой немой вопрос, — считал, что нам не повредит кадетское училище. Пару лет мы там попрыгали. Пока не нашли способ свалить. Училище пока не сумели восстановить…

Я знаю, кто был их отец, и потому сильно удивляюсь. Странный человек… Они же стихийное бедствие. А он… Он, выходит, погонщик ураганов был?

— Почему сожрала? — возвращаюсь к предыдущему вопросу, на который так и не получила ответа.

— Потому что в дикой природе самки, бывает, жрут самцов.

— Очень… романтично, — фыркаю я. Хотя, чего ожидала от этого грубияна? — Но вам бояться нечего. Самки жрут тех, с кем уже сто процентов оплодотворились.

— Это — следующий этап… — шепчет мне на ухо Черный, крепче прижимая к себе. Так, что все внутри замирает, — обязательный…

О чем он, вообще?

В этот момент рядом с нами появляется Серый. Стекла его очков сверкают холодными искрами, так похожими на те, что до сих пор режут мои нервы на дне зрачков его старшего брата.

— Артем, начинается, — говорит он, а затем ловко вынимает меня из лап Черного. И ведет в танце, оставляя брата позади.

Я смотрю в его холодное непроницаемое лицо, вспоминаю, как он отвернулся от меня, оставив на террасе с Тихоном. И злюсь. И сейчас я и в самом деле похожа, наверно, на паучиху, которая непременно сожрет неосторожного самца. Потому что оставлять беспомощную девушку одну на растерзание другим самцам, чревато ее перерождением из бабочки в паука.

Но говорить на эту тему я не собираюсь. Как и размышлять о странных намеках Черного.

Мы танцуем, и я понимаю, что Серый делает это нисколько не хуже его старшего брата. На нас смотрят отовсюду, кто-то даже фотографирует.

Наверно, мы очень красиво смотримся. Но между нами напряжение.

Причем, некомфортно в нем только мне, похоже, потому что Серому, как обычно, пофиг.

— Что начинается? — не удерживаюсь я от вопроса.

— Война, Дана, — спокойно отвечает он мне.