Глава 32

— Вы серьезно? —  я всматриваюсь в видео и понимаю, что на картинке я.

Моя одежда, обувь, даже заколка в волосах идентична моей и сумочка… Я всматриваюсь и нахожу отличия: попа больше, плечи шире, другая походка.

— Мне кажется, тут даже говорить не о чем, доказательства на лицо, —  следователь ухмыляется и нажимает кнопку повтора. 

Это видео раз за разом проигрывается, и с каждым повтором я сильнее убеждаюсь в том, что это не я.

—  Вы что не видите, меня подставляют. Девушка там просто одета, как я… —  хочу себя защитить, дать наводку мужчине, но он будто меня не слышит. 

Не хочет слышать… Вместо этого он начинает говорить дальше:

— Охранники подтвердили, что вы выходили из клуба и возвращались. Вот видео, как вы на машине мужа едете по направлению дома, но как только сбиваете граждан переходящих, заметьте по пешеходному переходу, резко разворачиваетесь и едите обратно в клуб. Камеры показывают точное время. Так что увы, ни один адвокат вам не поможет. 

Его слова бьют сильно. Мне действительно становится страшно, не только за себя, но и за своих близких отца, Тимура и даже Генриха Илларионовича. Мне обидно и за себя, потому что меня кто-то подставляет. Я-то точно знаю, что ничего не делала.

—  Я буду говорить только в присутствии своего адвоката,  — мои слова тут уже не помогут, только усугубят ситуацию. И сейчас мое единственное спасение —  Тимур. 

Меня отводят в камеру и я долго брожу из угла в угол в ожидании, когда меня вызовут. Вначале приходят адвокаты. Их почему-то двое. Они долго и нудно расспрашивают меня о том, что случилось, о том, что я делала. Никто из них не верит в то, что я не выходила из клуба. По сто раз напоминают мне о том, что я сбила людей и о записи. Когда они, наконец, уходят, я выдыхаю, а после камера открывается снова и меня ведут уже в кабинет. Выглядит он печально, как и моя ситуация. Меня изолировали полностью, как преступницу. Даже Тимур сейчас находится не рядом со мной, а через перегородку. 

Я присаживаюсь за стол и смотрю на него. Тимур не ждет ни секунды и сразу начинает отчитывать меня.

— Ты в своем уме вообще, Соня? Ты хоть представляешь всю серьезность ситуации? Ты пьяна была, что ли? — его голос эхом проносится по комнате. Тимур то слегка повышает его, то переходит на крик, от чего у меня внутри все сжимается.

— Прекрати так кричать, — прошу, хотя не надеюсь на то, что он меня услышит.

— Не прекращу! Ты хоть представляешь, что за это будет? — он разговаривает грубо, строго, так же, как и все считает, что я способна на подобное.

Я стараюсь держать маску безразличия, но слезы все же начинают стекать по щекам. Мне впервые страшно настолько, что я готова попросить у него помощи. Молить его несмотря на то, что у нас до сих пор не налажены отношения. Что он считает меня ветреной и бесчувственной, папиной принцессой, не заботящейся о жизни других.

— Я ничего не делала, — едва шевелю губами, стараясь объясниться.

Я одна здесь, помощи ждать практически нет откуда: матери у меня нет, а отец не выходит на связь, да и он вряд ли поверит в то, что я не виновата. Скорее, даже приплатит адвокатам, чтобы его нерадивая дочь села на подольше и не мусолила глаза на его празднике жизни.

— Ты уверена?

Я поднимаю голову и смотрю на него заплаканными глазами.

— Ты серьезно?

Нет, я не верю, что он спрашивает это серьезно и совсем-совсем не шутит. Не хочу в это верить. Несмотря на наши непростые отношения я надеялась, что он рассмотрит меня настоящую, что заглянет в душу и поймет, какая я на самом деле.

Он вздергивает брови и удивленно смотрит на меня. Серьезно. Не верит. Ни он, ни адвокаты-идиоты, которых мне предоставили сразу после задержания, никто не верит.

— До свидания, — шепчу одними губами, но продолжаю стоять на месте.

Нас разделяет большая прозрачная стена и сейчас я рада, что это так. Он не станет подходить, касаться меня, добиваться правды. По взгляду вижу, что он не захочет слышать мои оправдания. Да и мне не хочется рассказывать. Я уже миллион раз объясняла  все следователям, адвокатам. И ему по телефону…

Только он не верит, постоянно спрашивает и злится, он постоянно злится на меня. А ведь он сам пришел ко мне когда-то, сделал предложение, сказав, что я ни в чем не буду нуждаться, что ему нужна просто жена, которая не будет омрачать его репутацию. Так и было. До сейчас. Может, в этом все дело? Я в одночасье стала той, кто омрачил его репутацию? Кто бросил тень на имя великого Тимура Байрамова.

Смотрю на его недоверчивое выражение лица и понимаю, что меня обуревают противоречивые чувства: ненависть и…

Любовь?

Нет- нет-нет…

Соня, ты не можешь его полюбить. Он не тот, кому можно отдать свое сердце. Его интересует только две вещи: имя и бокс. Ты ему не интересна, совсем. Ты для него лишь красивая кукла и прикрытие для деда и окружающих. Только почему так на душе погано? 

Ты должна его ненавидеть.

Ну же, Соня. Я действительно убеждаю себя. И вынуждаю развернуться и направиться к двери.

— Вернись за стол и давай нормально поговорим, — его голос останавливает меня у двери, но я решительно берусь за ручку.

Я знаю, что он злится… он всегда злится. И всегда только из-за меня.

Я разворачиваюсь и хочу выйти из комнаты для посещения, потому что не могу находится рядом с ним, это меня задевает сильнее, чем обвинения, которые на меня вешают.

 — Одно твое слово, принцесса, и ты сейчас же выйдешь отсюда.

Вздыхаю, потому что я не хочу так. Я, наверное, глупая, потому что все еще верю в великую силу правосудия. И надеюсь, что ему не придется прикладывать к ней руку, потому что я больше не хочу, чтобы нас хотя бы что-то связывало. Не хочу быть ему обязанной и знать, что он единственный, кто помог мне в трудной ситуации.

— Мне не нужна твоя помощь, — уверенно говорю я и стараюсь держаться, хотя с каждой минутой это становится все сложнее и сложнее.

— Остановись, — он бьет по стеклу и оно начинает дрожать.

Тимур наносит удар за ударом, вымещая всю злость на перегородке, как на боксерской груши. 

— Нет, Тимур. Наш брак окончен. Подавай на развод и со спокойной душой расскажи журналистам, что любовь всей твоей жизни обычная мажорка, не заботящаяся о жизни других.

— Вернись, — кричит Тимур и вновь обрушивает удар на перегородку

Охрана вбегает в комнату и они пытаются успокоить Тимура, но у них это не получается. Еще бы, ведь они пытаются остановить чемпиона по боксу.

Я с тоской смотрю на бесполезные попытки охраны что-то предпринять и понимаю, что когда все закончится, если, конечно, закончится, я не смогу простить его недоверчивого взгляда. Его простого “ты уверена?”. Перед глазами проносится множество споров, ссор и скандалов, которые были между нами, но мы договаривались, старались находить компромисс.

— Вернись и ответь, — кричит Тимур.

— Прощай… — говорю последнее и разворачиваюсь, протягивая руки, чтобы на них защелкнули наручники.

Я выбегаю оттуда и внутри такой раздрай. К кому мне обратится? Если я ничего не буду предпринимать, то меня точно посадят. Следователь говорил, что минимальный срок, который мне светит — три года… Но думаю, сейчас мне много припишут, даже не посмотрят, что дочь Довлатова. 

Руки трясуться, но я все же прошу еще один звонок. 

— Не положено, —  служит мне ответом, и я понимаю, что обратиться мне не к кому. 

***

Неделю ко мне никто не приходит. Даже отец… Адвокат, который ко мне пришел, ничего толком не говорит, зато уверяет говорить правду. Настаивает на чистосердечном признании. Меня ежедневно таскают на допросы и склоняют к признанию вины, но это не моя вина. 

Я полностью вымотана. 

Мне хочется просто лечь и уснуть, чтобы не было этих подъемов в семь утра на допрос. Одиночной камеры, где я начинаю чувствовать себя изгоем, даже полицейские смотрят с презрением и не верят ни одному моему слову. Я уверена, что и адвокат не верит, потому что он заставляет меня признаться, а я не знаю, в чем должна признаваться.

— Ваше дело будут рассматривать сегодня, после обеда, —  сообщает следователь, —  не хотите ни в чем признаться, это уменьшит ваш срок… Последняя попытка. 

—  Мне не в чем признаваться. Там не я. Я была в клубе и не выходила оттуда, —  как болванчик повторяю вновь и вновь одну и ту же фразу. 

—  Как скажите, скоро увидимся, —  он выходит, а у меня руки начинают дрожать. 

Мне никто ничего не говорит. Даже мысленно я понимаю, что меня могут посадить. Я даже вижу себя за решеткой. Молодую, неопытную, маленькую в холодной тюрьме. Я знаю, что Тимур мне не верит. Не хочет верить, слушать, знать.

Через пару часов за мной приходят. Надевают наручники, как самому опасному преступнику, усаживают в машину и везут в зал заседания. Мне страшно. Только мы приезжаем, как нас окружают вспышки камер и журналисты, они задают вопросы и буквально в лицо суют объективы. Мне не по себе. Полицейские защищают меня, как могут, и быстро уводят внутрь. Тут тише, но сама обстановка давит на меня. Мы проходим по коридору и передо мной открывают дверь.

—  Проходите. 

В зале много людей… Там Тимур, отец, Генрих Илларионович, Сабина… Все… Все кто был в том клубе. Я присаживаюсь рядом с адвокатом, по правую сторону меня охраняет полицейский .

—  Встать, суд идет.

Началось. 

По десятому кругу выслушивали всех. А я смотрела, как Тимур хмурится и постукивает пальцами по папке. Я надеюсь до последнего, что он мне поможет. Больше некому, отец вообще сказал, что мне пора взрослеть и колония будет хорошим уроком. 

Это было большим ударом для меня. Как родной отец может такое говорить о своей дочери? 

— Мы готовы выслушать сторону обвинения, — монотонным голосом говорит судья.

Прокурор зачитывает обвинение и перечисляет статьи за которые мне светит до четырех лет лишения свободы. Он требует назначить именно максимальную меру пресечения, от чего мое сердце замирает, и я только представляю, сколько мне предстоит провести здесь. Страшно. Я провела тут не так много, а тут… четыре года. Я все еще не могу поверить, что меня кто-то способен вытащить. Адвокату, судя во всему, плевать.

— Четыре года! — скандируют присутствующие в зале. — Так ей! Убийца! За решетку!

Я медленно осматриваю зал и натыкаюсь на бешеный и злой взгляд, направленный в мою сторону. Тимур. Мой зверь. Моя погибель.

— Обвиняемая, защита, есть что добавить?

— У меня нет, ваша честь, — отвечаю дрожащим голосом. — Я уже говорила, что я этого не делала.

— Позор! Как она может? Убийца!

Я снова прикрываю глаза. Шум толпы раздражает, а взгляд серых глаз прожигает меня насквозь. Не помог. Не поверил. И ничего не сделал.

— Ваша честь, — слышу голос адвоката. — У нас есть свидетель, — он делает паузу. — Девушка, утверждающая, что ей заплатили, чтобы подставить обвиняемую.

Я резко смотрю на него и даже не знаю, что сделать, в ноги упасть или зареветь от бессилия. За эту минуту у меня жизнь пролетает перед глазами.

— Пригласите свидетеля.  152e1bc

В зал заходит девушка с пакетом. Она рассказывает, как было на самом деле. Что незнакомец позвонил по телефону и предложил крупную сумму денег. Заказчика она не видела и голос походил на механический. 

Ее слова взорвали толпу. Многие не верили, что это правда, кто-то кричал, что я все подстроила специально. Адвокат передает суду пакет с записью переговоров девушки с заказчиком, а также выписки из банка, свидетельствующие о переводе.

Я медленно оседаю на скамейку. Неужели это правда? Меня освободят? Я не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я слышу:

— Признать невиновной. 

Я не могу в это поверить и осознаю только тогда, когда мою клетку открывают и с меня снимают наручники. Меня кто-то поздравляет, что-то говорит, но я едва ли понимаю, что произошло.

Уже на улице, когда я выхожу вслед за всеми, Тимур подходит ко мне. Отец вместе с Мариной даже не остался, чтобы поговорить со мной. Они просто сели и уехали. Да и с Тимуром, если честно, разговаривать не хочется.

— Это ты все устроил? — спрашиваю у него.

— Нет, — он пожимает плечами. — Я не знаю кто, но это выглядит наигранно, — серьезно говорит он. — Вот, — он тянет мне какие-то листы. — Подпиши документы о разводе.