Глава 58

Дубинин

Мама появилась в палате. На удивление, ее шаг был не таким решительным, как всегда, более приглушенным, тихим. Но взгляд остро скользил по телу, в нем всколыхнулась боль, забота, переживания — все то, на что она была щедра, как мама. Следом появилось и желание прочитать мне нотации.

— Давайте без нотаций, мама. Присядьте, что ли? Не стойте.

— Я все равно напомню о том, из-за какой травмы ты покинул спорт, и вот это тоже… — вытащила рекомендации врача.

Неугомонная женщина! Прочитала траурным тоном медицинскую выписку, повысила голос на рекомендациях «избегать травм головы» и сердито на меня посмотрела, с осуждением и жалостью, будто на слабоумного.

— Хватит на меня так смотреть, не маленький! — огрызнулся.

— Глуп, Ростислав. ГЛУ-ПО! Это просто дичайше глупо, подвергать свою жизнь опасности. И с кем ты связался? С Джигой! Ай, подлец… Я еще много лет назад добивалась, чтобы его из команды выперли. Напомнить тебе, как он подсидел более сильного, подставил с допингами, чтобы самому удержаться? Гнилой, подлый, мерзкий червяк. О, сейчас он от правосудия не уйдет. Я все связи подниму, чтобы размазать эту гниль!

— Мама, у вас столько пыла воинственного. Дай только кого-то размазать.

— Он это заслужил, — отрезала. — Уверена, он бы и тебя подставил, не будь ты так состоятелен. Подлиза всегда крутился возле тех, кто с деньгами и связями. Жалкий подъедала, жополиз, мерзость настоящая. Что тебя сподвигло сунуться в эту ерунду с боями? Раевскому попотеть придется, чтобы тебя вытащить и не засветить при этом… — покачала головой. — Как нам потом его отблагодарить?

— Вы и сами знаете, как Раевского отблагодарить. Так же как понимаете, что Раевскому на меня было бы наплевать, если бы я не был вашим сыном. Так что краеугольный камень интересов Раевского на протяжении всей его жизни — это вы, мама. Осчастливили бы мужика хоть на пенсии, что ли?

— Недопустимо с мамой обсуждать подобное! — задрала свой нос. — Не забывайся, Ростислав. Мы — мама и сын, не друзья. Никогда не поддерживала идею с отношениями на равных между родителями и детьми!

— Да-да, вам лишь бы покомандовать, влезть, куда не стоит, да?

— Я извинилась, перед Марфой, в том числе.

Я уже был в курсе, конечно, но услышать это от мамы было приятно.

— Как следует извинились или нехотя процедили, что были не правы?

— Врать не стану, извинения мне дались тяжело. Нелегко признаваться, что ошиблась.

— А давайте-ка я облегчу мучения вашей гордости, мама. Марфа с тринадцати лет осталась без родителей и жила в доме сестры отца, тетки и ее мужа. С Марфой нехорошо обращались. Обижали. В пятнадцать лет, чтобы замять скандал с домогательствами к несовершеннолетней, тетка Марфы выставила девчонку из дома, как можно дальше, оплатив ей учебу. Просто вышвырнула и кинула косточку, сама все это время жила припеваючи на деньги, что по закону принадлежат Марфе. И, как вишенка на торте, сейчас выяснилось, что смерть родителей Марфы не была несчастным случаем при покорении вершины альпинистами-любителями, как это выставили в прошлом. Это было преднамеренное убийство. Тетка и ее муж были в сговоре. И вот эту мразь Широкова подкупила ради того, чтобы наговорить гадостей про Марфу. Вы, сами того не ведая, покрывали ту, что сделала ребенка сиротой, обидела, оставила глубокие душевные травмы и обобрала до нитки!

Лицо мамы пошло пятнами. Она совсем застыла на стуле.

Я много подробностей не рассказал. Но мама женщина не глупая и сама поняла, что скрывалось за обтекаемыми словами.

— Я не знала.

— О многом я сам узнал только сегодня. Марфа — закрытый и сложный человек, по понятным причинам. И я ее люблю. Очень… Настолько, что не представляю своей дальнейшей жизни без нее. И мне проще выбить из себя дурь, почувствовать, что я что-то могу решить, выплеснуть это, чем терять ее. Так что, мама… Если в вас осталась хоть капля предвзятости насчет моей Марфы, избавьтесь от нее немедленно. Или проглотите, как вам будет угодно. Свою девочку я в обиду не дам. Даже косых взглядов не потерплю!

Мама встала и отошла к окну, шмыгала там носом, разглядывала скучную парковку, видимую из окна. Переживала, плакала, долго там стояла, не желая показывать, как сильно ей стало плохо от услышанного. Может быть, даже местами обидно, ведь она пришла без намерения воевать, а я снова окопался и выставил барьеры с щитами. Но иначе не мог…

Наконец, мама отошла к умывальнику, стерла влажными салфетками поплывший макияж.

— Что я могу сделать?

— Я бы занялся сам, но…

— Я все сделаю, — не дала договорить. — Просто нужна отмашка.

— Можно сказать, что вы ее получили. Только прошу, мама, ни слова Марфе о прошлом. Ни в упрек, ни в удушливую поддержку. Хорошо? Я едва наладил с ней контакт и не могу потерять эту ниточку. Деликатнее. Прошу.

Можно сказать, я дал маме возможность реабилитироваться, и она с радостью ухватилась за нее. Ко всему прочему, я почувствовал, как она воспылала негодованием, узнав о несправедливости и плохом отношении к Марфе. Дети — маленький пунктик мамы, она любит их больше всего, пожалуй, иногда даже слишком. Но никому не даст в обиду…

Я понимал, что лучше самому, надо самому, но состояние не позволяло. Так же как понимал, что Марфа — порывистая, страстная, живая, как настоящее пламя. Сейчас мы поговорили, но уже завтра она могла бы отправиться в родные места сама, чтобы восстановить справедливость. Я хотел обеспечить ей поддержку и гарантии, что все получат по заслугам.

Мне хотелось дать ей самое лучшее — чувство уверенности и защищенности в том числе.

Именно сейчас, глядя на маму, я понимал, как мы все-таки с ней похоже. Я тоже местами толстокожий носорог, прущий напролом, как моя мама.

Как говорится, от осинки не родятся апельсинки, но теперь я, наломавший дров, намеревался отстраивать заново — и себя, и Марфу, и загладить вину перед теми, кто пострадал случайно.

* * *

Спустя время

Мама дала понять, что все готово к аресту тетки Марфы.

Я уже знал, что не ошибся в предположениях, Марфа сама поквитаться хотела, но мама уговорила ее подождать. Удивительно, но две мои самые любимые и дорогие сердцу женщины кое-как сносно общались. Сухо, скупо и больше по делу.

Но я и такому был несказанно рад. Добился более ранней выписки из больницы, чем вызвал ажиотаж и почти одинаковые возмущения у обеих. Но был не в состоянии больше лежать и бездействовать, хотелось лично присутствовать, быть рядом с Марфой, когда старую стерву — тетку повяжут!

Перед этим было еще одно незавершенное дело. Я хотел навестить парня, который пострадал в боях. Марфа уже навещала его, мама тоже порывалась, но они договорились и разделили роли.

По словам Марфы, мама бы со своими нотациями могла испортить все, парень попался гордый, задиристый, забияка, словом. Откровенно говоря, мне, наверное, больше повезло, опыт против молодости и бешеной ярости не всегда выигрывает. Тем более, я дрался из дурости, а он из необходимости заработать сразу и много. По словам Марфы, младшему братишке из его семьи требовалось серьезное, дорогостоящее лечение.

Словом, всем по занятию. Один я — не при делах остался и намеревался это исправить.

* * *

— Я предупредила, что приеду. Давай говорить буду я, — предложила Марфа. — Честно говоря, не знаю, какой будет его реакция, когда он тебя увидит.

Она сжала мою ладонь, и я разомлел, расплавившись. Ох, как сложно было держать себя в руках! Не смог, прижался губами к ее затылку:

— Я из больницы выписался.

— И чтоооо?

— Хочу тебя.

— Мечтать не вредно. Тебя еще неделю должны были держать. Вот и жди… Неделю! — отрезала, потрясла своей гривой. — И вообще, не прижимайся. Благо, штаны свободные, и халат твой пах прикрывает! Не то было бы неудобно, что ты с эрекцией идешь в больницу к парню, которому еще полтора месяца лежать.

— Как я погляжу, ты хорошо осведомлена… — невольно в мой голос прокрались нотки ревности.

— Рос, уймись. Пошли уже…

Марфа вошла первой.

— Привет! Я тебя ждал, — раздалось довольно радостное. — Думал, ты уже не придешь, а вот это…

Я шагнул следом.

— … тебе, — раздалось уже довольно прохладным голосом.

Марфа немного замялась, а я…

Я чуть в зверя не превратился, когда увидел в руках того пацана… пацана, блять… букет…

Букет, предназначенный МОЕЙ ЖЕНЩИНЕ!