ГЛАВА 20.

ГЛАВА 20.

Вырваться к Олесе получается только вечером. С утра всё это дерьмо — звонки, охрана, разборки с Овчинниковым — но вопрос, зачем она приходила меня навещать, грызёт как мелкая собака за щиколотку. Зачем выхаживала? Что, чувство долга? Или просто мимолётная слабость?

Чёрт её знает. Но я знаю себя — если что-то въелось в голову, пока не проверю, не успокоюсь.

В доме тихо, только где-то внизу работает посудомойка. Из её комнаты тянется глухой ритм музыки, сквозь дверь — вибрация, словно сердце бьётся не у меня в груди, а там. Скользю по гостиной, вдоль коридора, не спеша. В груди странно горит — смесь нетерпения и злости, а руки зудят, хотят снова вспомнить, какая у неё нежная кожа, как она дёргается, когда я приближаюсь.

Толкаю дверь без стука. Она сидит ко мне спиной, в огромных наушниках, и что-то рисует на коленях. Лампа сбоку выхватывает её плечо, тонкое, хрупкое, а кончики волос чуть трепещут от движения.

Подхожу ближе, заглядываю через плечо — и вижу… себя. Моё лицо, только немного перекошенное, будто после удара или в кривом зеркале. Усмехаюсь. Беру ребро ладони, легко приставляю к её шее, отодвигаю наушник и шепчу в самое ухо:

— Ты убита.

Она будто перестаёт дышать. Не двигается. Только губы едва шевелятся:

— А ты выжил, чтобы издеваться надо мной?

— Лишь берегу твою честь, — отвечаю сухо. — Какого хрена ты не выполняешь приказы? — снимаю с неё наушники, натягиваю на себя, и без церемоний плюхаюсь рядом на кровать.

В ушах льётся какой-то психоделический трип — монотонные биты, переливы, странные голоса. Не моё, но… чёрт, гипнотизирует. Как и она. Её раздражённый взгляд — прикрытие, за которым слишком явное волнение. И я чувствую, как от этого её волнения у меня каменеет член. Волнуется, но держит маску. Упрямая.

— Тебе надо в постели лежать.

— Волнуешься? — прищуриваюсь.

— Только о твоих тёлках, — говорит серьезно. — Как они все останутся без своего покровителя. Я тут подумал, может, нам приют для обманутых любовниц открыть. Ажиотаж будет дикий.

Хоть тело ещё побаливает после аварии, я всё равно улыбаюсь. Когда подыхал там, в этой перевёрнутой машине, думал только об одном — что в следующую жизнь не смогу утащить этот её ядовитый сарказм. И вообще её всю.

Мы смотрим друг другу в глаза. Долго. Тяжело. Никто не отводит взгляд. В комнате становится тесно от этого немого поединка.

Я первым не выдерживаю — хватаю её за волосы, притягиваю, впиваюсь пересохшими губами в её влажный, сочный рот. Сначала она замирает, потом отвечает несмело, но вдруг резко отталкивает.

— Только попробуй тронуть меня ещё раз — и договору конец! — вскакивает, злость в каждом движении.

Я поднимаюсь медленно, смотрю ей прямо в лицо, и, может, впервые в жизни, говорю то, что действительно на душе:

— Думаю о тебе постоянно. Обсуждаю дела — и думаю. Трахаюсь — и думаю. Жру, а всё равно о тебе думаю.