ГЛАВА 4.

ГЛАВА 4.

В этот момент между нами будто вспыхивает невидимое электричество.

В воздухе потрескивает — от его дыхания, от моего унижения, от чего-то животного, что зависло между нами.

Я отчётливо чувствую, как он смотрит на меня, как взгляд его тяжелеет, становится почти осязаемым, проникающим под кожу.

Молчание густое, сгустившееся в этот момент, как сгущённое молоко на дне чашки.

— Смотрю, ты прям профи, — усмехается он, и уголки губ изгибаются хищно. Делает шаг ближе, его тень накрывает меня с головой, и я слышу, как натягивается ткань на его сильных плечах, когда он тянет руку — коснуться, приласкать, поиграть.

Я вжимаюсь в себя, резко отстраняюсь.

— Прелюдия не входила в стоимость.

Он выдыхает сквозь нос. Жёстко, сдержанно, почти с раздражением.

От этого дыхания по коже бежит холодок, в груди становится тесно.

Я на четвереньках.

Всё моё тело сжато до предела, мышцы напряжены так, будто я сейчас не сдаюсь — а собираюсь в прыжке.

Руки упираются в мокрую траву, стебли колются в ладони.

Я сжимаю пальцы до побелевших костяшек, чувствуя, как земля дрожит подо мной от малейшего движения.

Закрываю глаза.

Это просто тело.

Это просто сделка.

Это просто секс.

Если уж я пришла сюда — значит, я выдержу.

За спиной слышен шелест одежды.

Он двигается уверенно, не торопясь, будто всё происходящее — часть какой-то банальной рутины.

Я слышу шорох фольги — может быть, он достаёт защиту, может, это что-то ещё. В этот момент все звуки обостряются: капля, как ветер колышет листья, стук собственного сердца.

Может и хорошо, что сейчас июль, было бы не очень комфортно стоять на снегу.

Он медлит.

А я жду.

Надежда — если её вообще можно так назвать — осталась только на то, что он поскорее закончит.

Что уже завтра я смогу вычеркнуть это утро из памяти, смыть с себя это мерзкое ощущение беспомощности, когда всё — твоя жизнь, твои навыки, моральные устои — теряют смысл перед лицом похоти.

В этот момент он хватает ладонью мою ягодицу, сжимает крепко, давит большим пальцем на чувствительную кожу, растягивает её, словно открывая вход.

Я вздрагиваю — и от унижения, и от внезапного жара, вспыхнувшего в животе.

Я жмурюсь, заставляю себя не думать о том, как выглядит этот мужчина, как пахнет его кожа, какое у него — чего уж скрывать — шикарное тело.

Стараюсь не думать, что где-то под слоем тошноты, за границей омерзения, внутри меня нарастает тепло — словно маленькое солнце медленно разгорается внизу живота.

Я задерживаю дыхание, чтобы не издать ни звука, чтобы не выдать себя, не дать ему ни одной лишней эмоции.

Глупо думать, что его действия могут мне понравиться.

Для меня всё это будет болезненно — на коже, в душе, в памяти.

Он не торопится. Его рука скользит ниже, по внутренней стороне бедра — грубо, уверенно, так, будто ему всё позволено.

Пальцы тёплые, сильные, ощущаю их через ткань и голую кожу.

Дыхание сбивается, но я вцепляюсь пальцами в траву, чтобы не выдать ни малейшего движения, ни стона, ни вздоха.

Он разводит мои колени шире, и стыд становится горячим, как ожог. Чужая ладонь медленно скользит вверх, задерживается, сжимает так крепко, что остаются вмятины.

Я ощущаю каждое его движение — будто он припечатывает своё право на меня к моей плоти.

Я стараюсь не думать, что это действительно может быть возбуждающе. Стараюсь — но тело предаёт, будто ему всё равно, кто прикасается, если это так настойчиво, так грязно, так животно.

Его пальцы находят вход, скользят грубо, мокро, как будто он проверяет не меня, а товар.

Он раздвигает меня шире, вжимается бедром между моих ног — резко, без предупреждения, и я вся напрягаюсь, как тетива.

В голове только одна мысль: не издать ни звука. Не показать ни одного признака слабости, даже если внутри меня пульсирует не только страх, но и та самая подлая, обжигающая волна, от которой невозможно сбежать.

Он сминает меня, продвигается глубже, не церемонясь. Я слышу его дыхание — хриплое, тяжёлое, он выдыхает мне в ухо, и жар от этого дыхания проникает под кожу.

Губы его — грубые, жадные, оставляют влажные следы на шее, на плечах, где-то у самого основания позвоночника.

Я вжимаюсь лицом в траву, чтобы не издать ни стона, ни вздоха, ни жалобного писка, хотя внутри всё выворачивается наизнанку.

Он двигается — рвано, требовательно, его рука давит на затылок, вжимает меня глубже в землю, словно подчёркивая моё положение — здесь, на коленях, на его территории.

Я чувствую, как мои бёдра дрожат, как внутри всё влажно, горячо, противно и вместе с тем сладко — та мерзкая двойственность, о которой стыдно даже думать. И никогда никому не расскажешь.

Но я терплю.

Я держу себя в руках, зубы стиснуты до боли. Я не издам ни звука. Ни для него, ни для себя.

Это просто секс.

Это просто тело.

Это просто утро, которое я вытравлю из памяти, когда всё закончится.

Он медленно продвигается, тяжело дышит, и я ощущаю его ладонь на своей талии — сжимает до боли, не даёт возможности вырваться или повернуться.

Всё происходит медленно, слишком осознанно, будто он специально растягивает этот миг — заставляя меня пережить каждую секунду, запомнить навсегда, как уходит то, что когда-то было только моим.

Он матерится сквозь сжатые зубы, выдыхая мне в шею —

— Твою ж мать… Могла бы и предупредить…

В голосе раздражение, обида, удивление.

Я замираю, не открывая глаз.

— Это бы ничего не изменило.

Он задерживается.

Дышит шумно, почти рычит.

В саду становится так тихо, что я слышу, как бьётся сердце где-то под ключицами. Эта пауза пугает — вдруг он передумает, вдруг проявит жалость, вдруг во мне ещё что-то есть, кроме этого тела, этой жертвы.

Я на миг почти верю, что передо мной человек, а не чудовище. Но он лишь сильнее сжимает меня, наклоняется ближе, обжигает ухо тяжёлым хрипом.

— Ты права, это нихрена не меняет, — сипит он, и в следующую секунду всё рушится — как стекло, как все мои детские мечты о чистоте, о том, что это случится когда-нибудь иначе, с кем-то другим, с любовью.

Он врывается в меня резко, грубо, без пощады, разбивая всё, во что я верила — одну ночь, одну фантазию о подарке, который я хотела бы когда-то вручить тому самому, единственному.

Боль вспыхивает, жжёт, сжигает изнутри. Я кусаю губы, вцепляюсь в траву, терплю — терплю, потому что выбора больше нет. Теперь всё разделено на “до” и “после”.

И я, сжавшись в узел, пытаюсь не думать ни о себе, ни о нём, ни о том, что теперь мой мир никогда не станет прежним.

Он двигается сначала медленно, словно смакуя этот момент, как кошка, поймавшая мышь. В каждом его толчке — власть, намерение, неостановимая решимость.

Его рука по-прежнему сжимает мою талию, не давая вырваться, удерживая крепко, как якорь.

Я слышу, как меняется его дыхание — становится всё громче, прерывистей, словно его собственное терпение вот-вот даст сбой.

Внутри всё горит, болит, тянет, но я продолжаю терпеть, стискиваю зубы, вцепляюсь пальцами в траву — держусь за эту реальность, не позволяя себе разорваться на части.

Слышен только наш тяжёлый, общий, слипающийся ритм.

Потом он вдруг теряет контроль — резкий, грубый толчок, за ним ещё, и ещё, всё быстрее, сильнее, безжалостнее.

Его движения становятся рваными, дикими, будто им движет не человек, а что-то животное, не знающее ни стыда, ни жалости.

Каждый толчок выбивает воздух из груди, заставляет меня задыхаться, стискивать зубы ещё сильнее.

И где-то, сквозь эту боль, сквозь унижение, сквозь обиду и горечь, я вдруг ощущаю странное, нестерпимое тепло — будто проскальзывает искра, как электричество по оголённому проводу. Его грубые движения, его сила, его захват — дарят что-то очень похожее на удовольствие. Запретное, стыдное, но всё равно настоящее. Я чувствую, как моё тело предаёт меня, как между болью и стыдом пробивается волна наслаждения, маленькая вспышка света на самом дне тьмы.

Я стискиваю губы, чтобы не выдать ни звука, не дать ему ни единого намёка на то, что происходит внутри меня. Я должна быть твердой, должна быть камнем. Но внутри этот камень уже начинает плавиться.

Он сжимает меня, наваливается всем весом, и я вновь проваливаюсь в ритм его тела, его власти, его злого, отчаянного желания. Мне кажется, что мы слились в одну единую точку боли и тепла, в эту дикую, чужую близость.

Он заканчивает резко, почти с хриплым стоном, и я чувствую, как внутри меня всё заливает теплом и болью. Борис быстро и ловко стягивает с себя презерватив, бросает его рядом со мной — алое пятно, мерзкое, чужое, как метка на теле, как доказательство его силы и моего унижения.

Пахнет кровью и чем-то ещё, горьким, безысходным. Он застёгивает ширинку с ленивой, деловой точностью, как будто только что подписал важный контракт.

Я медленно, на подгибающихся, дрожащих ногах встаю.

Штаны липнут к коже, кофта съезжает с плеча, я дёргаю её нервно, сжимаю в кулаке подол, не зная, куда себя деть, не зная, как теперь смотреть в глаза этому новому утру. Между ног всё жжёт, болит — словно внутри меня раскалённое железо, и эта боль теперь часть меня.

Он бросает взгляд поверх меня, холодный и равнодушный:

— Мой водитель отвезёт тебя.

— Не нужно, — отвечаю глухо, но твёрдо. Гордость не умерла — она только стала жёстче, плотнее, как закалённая сталь. Как аллергия на мужчин, воплощённая в этом человеке. Так что я иду мимо с той самой отсрочкой, за которой пришла.

— Автобусы ходят по расписанию.