29. Праздник к нам приходит…

— Это какого же хрена ты тут забыла? — я смотрю на огромный живот Эльки, стараясь… Хотя не. Не стараясь.

Настороженно я с ней разговариваю. Потому что настолько беременные бабы всегда вызывали какой-то запредельный уровень дискомфорта. Никогда не мог отделаться от дикой мысли, что предпринимать, если она прямо тут начнет рожать. Вот прямо сейчас начнет!

Хотя, в конкретно этом случае полно тех, кто примет груз ответственности. Элькин официальный муж, старший сын мэра города, Ромка Зверев. Элькин неофициальный муж, брат-близнец Ромки, Димас. И сейчас нехер спрашивать, каким образом они это дело провернули так, что все вроде знают и никто не воротит нос. Это особое зверевское умение. Попробуй хоть чего-то показать, хоть как-то ханжу изобразить… Зверятам, конечно, до папаши далеко, но они растут. И уж решить вопрос с теми, кто любит совать нос в чужие постели, сумеют.

И решают.

Так что да, никому ничего уже не интересно.

Кроме одного момента: когда уже эта звездень родит? Живот такой, что саму Эльку за ним и не видно.

Общаюсь, и такое ощущение, что не с ней говорю, а с пузом.

— А чего мне, дома что ли сидеть все время? — хмыкает Элька, отпивая воду из стакана для шампанского.

— Так тебе же рожать вот-вот?

— Беременность — не болезнь, Колясик, — наставительно говорит она, а потом понижает голос, — ты как вообще? Нормально? Ты прости, что мы с девчонками так… Но просто…

При напоминании о том, что сотворили с моей жизнью эти мелкие стервочки, привычно сжимаются кулаки, но я выдыхаю. Уж точно мне злость не на беременную девчонку сливать. Она уже и сама, походу, раскаивается. Вон как смотрит жалобно, глазки на мокром месте.

— Да ладно тебе, уймись, — я спешно начинаю утешать, обнимаю. И по сторонам аккуратно оглядываюсь.

Не дай Бог Зверята увидят, что их драгоценность пузатая стоит рядом со мной и плачет. Разбираться не станут. А если они станут, то папаша их, Зверь, точно не соизволит. Растопчет просто и все. Характер, бля. Так что беременную принцессу надо срочно утешить и потом слинять с этого гребанного праздника жизни.

Все равно настроение у меня нихера не праздничное. Вот вообще.

И, в принципе, это понятно.

Полную пятнашку я отсидел. Прям полнейшую.

И если вы думаете, что я кайфанул и отдохнул, то нихера. Потому что в камеру только ночью приползал.

А днем — на общественных работах. А они только в «Приключениях Шурика» прикольные. В реале же — полный отстой.

Боец приходил еще пару раз, предлагал решить дело через прокурора. Но я не стал. Инстинкт самосохранения все-таки полностью не проебан, чтоб у сильных мира сего защиты просить.

Ленка нормально проводила время у него в гостях, а еще ездила к Зверятам и с ними к папе-Зверю на мэрскую дачу. Молодец, засранка. Побывала там, куда дядьку ее не приглашали и не пригласят. Я так думал. До недавнего времени.

В принципе, я нормально отдохнул, физически поработал, даже слегка пресс подкачал. Там у меня теперь все рельефно. Бабам понравилось. Бы.

Если б мне это было интересно.

А вот мне нихера не интересно теперь. Единственная женщина, которой хочется это все продемонстрировать, тупо отправила меня в игнор.

Не, я, конечно, виноват. Не в этом конкретном случае, хотя и в нем тоже. Потому что вместо того, чтоб резко отправить нахрен приставучую бабенку, я отбоярился невнятным мычанием. Вот и получил очень внятно по яйцам за это.

Да и вообще, сколько их еще, таких вот внезапных коз, которые могут ворваться в мою жизнь и полностью ее обосрать?

Раньше меня это не напрягало, а вот теперь…

Короче, вы поняли, чем я еще занимался в камере. Да, обновлял черный список.

И теперь ни у одной моей бывшей девки не будет возможности добраться до меня.

Вот только… Надо ли оно? Теперь?

Вера же меня так и не разблокировала. И даже больше!

Когда я вышел и, минуя дом-помыться-пожрать, отправился к ней… Только дверь закрытую поцеловал.

Просидел, как дурак, на ступеньках до ночи.

А на следующий день пошел по месту работы.

И там меня тоже обрадовали. Оказывается, Вера Валентиновна отпуск взяли. За свой счет. Прям в середине учебного года. Со скандалом. И свалили. И не сказали, куда.

Я взбесился и воспользовался служебным положением.

И чего вы думаете?

Никого.

Ничего.

Нигде.

Злючка моя просто исчезла. Провалилась сквозь землю.

Без меня! Без меня, сука!

Короче говоря, нажрался я опять в говнище в тот день, когда полностью осознал происходящее, да на рабочем месте. И полкану, поймавшему меня на этом деле, чуть было опять не смазал.

А вот плевать было. Реально на все плевать уже.

Потому что Злючка моя, растворившись в пространстве, просто убила меня. Растоптала.

Все это дерьмо я вылил на голову полкану, который до этого очень профессионально смазал мне по печени и уложил отдыхать на диван в кабинете убойного отдела.

— Ну что сказать, Сажин… — полкан отошел от меня, прикурил, задумчиво оглядел бардак, который опера развели на рабочих местах, поморщился, — здесь два выхода. Либо терпи и все пройдет. Либо… — тут он развернулся ко мне, пыхнул сигаретой, — не пройдет. Но тоже терпи. Больше нет выхода. Ну а я тебе помогу, чем смогу. Чтоб легче терпеть было.

И помог, сука.

Поставил дежурить на все выходные и праздники. Я и так не вылезал оттуда, а теперь вообще. Без возможности замены.

Легче не стало.

Но времени, собственно, всего ничего прошло.

Неделя только.

Я звякнул Вальке в Германию и в жесткой форме приказал забрать дочь. Потому что с таким графиком блядским Ленка до сих пор жила у Сереги и периодически у Зверят. А это вообще никуда не годно.

И не было уверенности у меня, после всех ее выкидонов, что, если верну домой, то не начнет моя звездень опять веселиться со своим, мать его, Черным Веником. Его, кстати, выписали из больнички, и теперь он наверняка главный герой школьных дискотек. Спасал девчонку, пострадал. Ленка сто процентов по нему сохнет. Так и до беды недалеко.

Да и Три звезды не прекратил ошиваться вокруг. Племяшка с ним даже разговаривала пару раз.

Правда, честно мне об этом рассказала, когда я сидел еще.

Мне это не нравилось.

Мало ли, что он — отец. Нахрен нам такие отцы.

Так что Вальке я все честно сказал, и про Три звезды тоже.

Сестра, несмотря на то, что мать херовая, озаботилась.

Так что Ленка через неделю сваливает в Германию. И я, честно говоря, выдохнул по этому поводу. Все же напряг серьезный — малолетка на иждивении. Ей тринадцать сейчас, играй мой гормон только начался. А дальше чего пойдет? А если она в мать, мать ее?

Пускай Валька разбирается.

Я смотрю на пузо Эльки, оно волнуется и начинает ходить ходуном. Двум мелким зверятам тесно там.

Хотят уже выйти. Пронимаю вас, парни. Понимаю. Но не когда я рядом.

Надо срочно отойти подальше.

Оглядываюсь.

Вокруг нарядные люди. Большой зал загородного мэрского имения переполнен. Толпы лазят повсюду.

В основном знакомые. По местным сми, естественно. Есть и мое руководство.

Я тут вообще случайно. Хотел Ленку забрать, звякнул Эльке, а они, оказывается, всем семейством на день рождения свекра Элькиного выдвинулись. Публичное мероприятие, много приглашенных. И Ленку с собой прихватили. Тут полно зимних развлечений. Санки, лошади, коньки, горки. Такое…

Полуформальное-полунеформальное торжество. Все типа по-семейному, но с размахом.

Я уже успел поздороваться с Бойцом, махнуть Татке. Сначала не хотел, вообще бы ее игнорить, мелкую сучку, но… Хер с ней. С бабами воевать — себя не уважать.

Ленка моя лазит на улице. И как раз укатила кататься на тройке с бубенцами. И с ней еще парочка таких же, как она, малявок.

Я думаю, что вряд ли она еще так покатается, особенно там, в Германии. И решаю не срывать девчонку.

Пусть порезвится. А я потерплю.

В зале все по интересам. Народууууу…

Задумчиво прикидываю, куда бы спрятаться до Ленкиного возвращения, как вдруг…

Знакомая спина в простеньком бежевом платье. Распущенные волосы. Моргаю. Медленно. Морок, бля.

Теперь везде Злючку буду видеть?

Но это реально она. Реально.

И рядом с ней…

Кто-то. Не важно, кто.

Я разворачиваюсь к Эльке. Смотрю на нее. Потом на Злючку. Потом ловлю прищуренный взгляд Татки.

И понимание накрывает!

Сууучки!!! Вот сучки!!! То есть… То есть они не угомонились, что ли? Не успокоились?

Сразу паззл складывается, почему меня позвали сюда, а не отправили Ленку ко мне на такси. Почему здесь Злючка.

Ее позвали не просто так. Ее позвали, чтоб свести с мужиком. Которого она никогда не видела.

Со мной.

И она…

Сука, и она пришла! Иначе, что бы ей тут делать? Среди толпы гостей? Она не родственница ничья, не дочь и не подруга! Обычная училка.

И, раз она тут, и все ведьмы в полном составе тоже тут…

— Эля, — я не смотрю на нее, разглядываю прищуренными глазами разговаривающую с кем-то Злючку, — вы не угомонились же? Да?

— Ты о чем, Коль?

Голос Эльки фальшивит. Мне так кажется. Или не кажется. И вообще, не важно. Важно, что да. Теперь я уверен. Не угомонились. Они — не угомонились.

А Злючка…

Злючка с радостью и удовольствием согласилась на свидание вслепую. С незнакомым мужиком.

При живом МНЕ!!!

Злость настолько выносит мозг, что я больше ничего не слышу и не вижу.

Элька что-то удивленно спрашивает, но мне плевать.

Посторонние шумы просто перестают существовать.

Остается только странная звуковая аномалия, словно свист в ушах. Словно лечу я, как снаряд, в родную воронку. Опять. В ту же.

Злючка, резко развернутая за локоть, растерянно смотрит на меня. Глаза ее… Чеееерт… Упасть бы и умереть. Прямо тут. Возле нее. Но нихера. Я злой. Очень злой.

— Ну привет, Вера.

Говорю спокойно, держу крепко. Ее кавалера игнорирую.

— Коля? Что ты здесь… — она растерянно дергает локоток, но вот уж нет. Больше нет.

— То же, что и ты, естественно. Пришел познакомиться с женщиной.

— Что? Ты вообще… Да ты дурак? Такие вещи мне говорить? Да ты…

Она краснеет, личико кривится, меня полощет болью и злостью. И похотью. У нее голые руки, и кожа нежная под моими пальцами железными. Сжимаю, причиняя боль. И не могу остановиться. Не могу.

— Эй, парень, ты не вовремя… — а вот зря ты вмешиваешься, мужик. Зря.

Разворачиваюсь, оскаливаюсь по-звериному.

И, видно, столько злобы в моем лице, что кавалера Веры относит в сторону.

А я опять поворачиваюсь к ней.

Дергающейся в моих пальцах. Но соблюдающей приличия. И потому окружающие не видят и не понимают происходящего.

— Отпусти! Ты слышишь? Дурак! Изменщик! Подлец!

Она шипит это сквозь зубы, и прям видно, что не шутит. А меня вставляет. Сильно, черт!!! Не знаю, в чем дело. В ее близости, в моей злости… Неважно.

— А чего так? Ты же не просто так приперлась? Согласилась?

— Да о чем ты, дурак?

— О том, что дрянь ты, Вера. Дешевка. Быстро же ты про меня забыла, а? Или вообще не вспоминала? — перехватываю второй ладонью хрупкое запястье, потому что эта коза решила меня по роже отоварить.

Нет уж! По моим правилам играть будем теперь!

— Что ты себе?.. — пыхтит, дергается, — что ты?…

— Ты думаешь, я не знаю, что эти козы решили тебе мужика подогнать? И ты это знала. И все же приперлась сюда. Вопрос: зачем? Ответ: за мужиком. Да?

Она отрицательно машет головой, волосы разлетаются, прядка застревает в уголке губ. Я смотрю и глаз оторвать не могу. Злючка проклятая. Все нервы вымотала. За мужиком сюда шла, да? А вот нифига!

Никакого другого мужика у нее уже не будет. Я об этом позабочусь.

Она оглядывается, рвет запястье из моих рук, но бесполезно!

Я резко дергаю ее в уголок, как паук муху. И с теми же намерениями. Сожрать.

Вера, видно, не до конца осознает свое положение, или, может, чувствует себя в достаточной безопасности (и вот зря!), потому что не начинает вопить, а просто пытается выкрутиться.

Мне ее копошение доставляет дополнительный кайф, голова дурная и тяжелая, взгляд, опять же, узконаправленный. И сейчас снаряд ищет подходящее местечко, чтоб жахнуть без свидетелей.

Нам, вернее, мне, везет. Мы стоим практически у выхода, у двери.

И Злючка не успевает позвать на помощь. Выталкиваю из помещения. Коридор. Широкий. Народу — никого. Только работники кейтеринга, что готовят фуршетный стол, удивленно смотрят на нас.

Улыбаюсь им так, что все спешно отворачиваются.

— Отпусти меня! Дурак! С ума сошел? — ругается Злючка и дергается в моих руках еще сильнее.

Я не отвечаю. Смысла нет.

Наугад толкаю соседнюю дверь. Туалетная комната. Отлично.

Защелкиваю замок и разворачиваю шипящую по-кошачьи Злючку к двери. Спиной. Грудью, конечно, удобней.

Но я хочу видеть ее глаза, когда буду трахать.

— Отпусти! — она дергает руки, злобно смотрит на меня, а я… Торможу. Потому что не могу от нее глаз оторвать. От ее блестящих, с расширенными зрачками, жадных глаз.

Жадных, я не обманываюсь. Огромных. Красивых до охерения.

Я скучал, сука! Я так скучал! Я на стену лез! Там! А ты… Ты!

Прижимаю всем телом к двери и вжираюсь в раскрытые губы. Она, кажется, все же решает кричать.

Спасаться от зверя.

Зря.

Вот это зря.

Нет у меня сил на растанцовки, Злючка. Нет. Я слишком долго скучал.

И слишком долго голодал.

Она кусается, лупит меня по лицу и плечам, когда я отпускаю руки, чтоб провести по телу, задрать платье. Забраться сразу между ног. И нащупать влажные трусики. Мокрые. Осознание простреливает так, что я даже целовать ее прекращаю. Опять отрываюсь, смотрю. Молча. Разговаривая. Спрашивая.

Когда ты стала мокрой, Злючка?

Когда увидела меня?

Когда ругалась?

Когда тащил?

Когда прижимал?

А это важно? Мне важно?

Она стоит, красная, с блестящими глазами, растерянная и возбужденная одновременно. Пальчиками вцепилась в мои плечи. Сжимает. Молит.

И нет. Мне не важно.

Подхватываю под попку, дергаю молнию на джинсах. Сдвигаю в сторону влажное белье.

И, сука, дааааа…

Это — самый крутой момент в моей жизни! Самый охренительный. И дело даже не в том, что в ней узко и влажно настолько, что можно уже сейчас кончить. Нет. Дело в том, что…

Ну вот как бывает, когда возвращаешься из тяжелой, нудной командировки домой. Садишься на табуретку в прихожей. Выдыхаешь. И тебя обволакивает ощущение счастья. Потому что ты — там где должен быть. Всегда.

Вот, примерно так же.

Моя Злючка — это мой, личный уголок счастья. Бесконечного, теплого, обнимающего своего усталого путника.

Это — оно. Мое. Только мое.

Вера ахает тихо-тихо, зарывает глаза, из уголков льются слезы.

Я не знаю, по какой причине она плачет. Но, в любом случае, хочу, чтоб ей было хорошо. Сейчас. Чтоб она тоже ощутила то же, что и я. Это невероятное единение, это родство.

— Злючка моя… Злючкаааааа… — шепчу и двигаюсь, медленно, нарочито неторопливо, но так, чтоб каждый сантиметр, каждое нервное окончание, каждое, каждое, каждое…

— Коля… Гад… Сволочь… Как ты мог? Что мне теперь?.. Что?.. — сбивчиво шепчет она и плачет, опять плачет, и жмется сильнее, сильнее, сильнее, в противовес своим словам.

Я не понимаю ее, но разделяю ее эмоции. Чувствую их.

Мы потом поговорим, Злючка, потом. Слышишь?

Я так рад.

Я так рад, Злючка, что я тебя все же нашел!

И плевать, что ты шла к другому мужику! Плевать! Пришла-то ко мне.

И теперь никуда не уйдешь.

Я дурак, Злючка, правда. Дурак. Но не идиот. И второй раз… Не будет уже этого. Не будет у тебя никакого шанса от меня уйти. Понятно?

— Понятно? — рычу ей в ухо, двигаясь все сильнее, кайфуя от ее тонких жалобных вскриков, от беспорядочного скольжения мягких губ по моей шее, от царапок ногтей на затылке. Не знаю, чего я ей там говорю, в чем убеждаю, пока вколачиваю всем телом в дверь так, что, того и гляди, с петель ее снесу. И не вспомню никогда, наверно. Но вот это последнее слово… — Поняла? Да? Никогда. Ты. От меня. Не сбежишь. Больше!!!

— Да, да, да!

Это она соглашается с моими словами, или кончает, просит ускориться?

Неважно.

Ускоряюсь и одновременно фиксирую в голове показания. Не отвертишься теперь, Злючка. И да, я применяю физическое воздействие к свидетелю. И еще буду применять.

И еще. Много, очень много раз.

Умение пользоваться всеми благами служебного положения — мое коронное.

Все, Злючка, попалась.