7. Поход дяди Коли в школу
— Ты как там, живая?
Я оглядываюсь назад, на племяшку, выражения лица которой, естественно, в шлеме не вижу.
Но, судя по тому, как маленькие пальчики не хотят разжиматься на моем животе, думаю, что она под впечатлением.
Раньше я ее на байке не катал, да и сейчас не стал бы. Малявка еще.
Но куда деваться?
Отправлять ее одну на такси, особенно, после истерики в подъезде, когда она ни в какую не желала покидать своего сопливого кавалера, а кавалер орал на меня матом до тех пор, пока его мать ремнем в квартиру не загнала… Ну, не вариант после такого на такси.
А оставлять своего элитного зверя в спальном районе — тоже так себе решение.
В итоге нацепил шлем, сразу приглушив звуки истерики, порадовался, что на уши перестало давить от ее крика, потом сел на байк, мотнул ей головой, указывая направление движения. Ленка постояла, подулась, а потом села, естественно.
Я и не сомневался. Все бабы одинаковые, что в тринадцать, что в пятьдесят. Любопытные, как кошки. И жадные до всего нового.
Уверен, будет потом одноклассницам о своих впечатлениях рассказывать. Еще и популярной девчонкой станет в классе.
И вот теперь, ссаживая ее с байка и снимая шлем, я готовился ко многому. Немалый процент в вероятностях занимало продолжение истерики.
Но племяшка удивляет.
Смотрит на меня глазищами своими. А они печальные-печальные. Как у котенка брошенного, бездомного.
И такая тоска меня берет! И опять злость на Вальку-дуру, и на себя самого, дебила толстокожего.
— Иди сюда, — вздыхаю, насильно утягиваю ее за плечики к себе.
Обнимаю.
Ленка тоскливо шморгает носом, и ощущается в моих руках ужасно маленькой. Я вспоминаю, как держал ее, еще мелкой засранкой, на коленях, позволяя играть пряжкой навороченного байкерского ремня и побрякушками на кожанке. И удивлялся: ну надо же! Маленькое что-то! Живое! Глазки смышленые, проказливые.
А потом она меня обдула, кажется…
Но это не точно.
Сейчас она сопливит мне футболку, горестно вздыхает, и передать эмоции, которые я при этом испытываю, нереально.
Хорошо, что все так закончилось.
Что она дома, что с ней все нормально. Относительно.
Это главное.
А со всем остальным — разберемся.
— Ты не думай ничего, Лен, — бормочу я, — мама тебя любит…
И тут же чувствую, что не вовремя ляпнул. И не то, что надо. Потому что мелкая спина под моими пальцами напрягается, а Ленка отпихивает, подныривает вниз и выворачивается из рук.
— Домой пошли, — командует таким тоном, что я… Подчиняюсь.
Ну не время сейчас устраивать психотерапию. Тем более, что я в ней не особо силен.
Не рыдает, и то хорошо.
Уже ночью, прислушиваясь к звукам из соседней комнаты, а то, мало ли, вдруг рыдать начнет, я решаю, что делать дальше.
Надо довести до логической точки ситуацию с Черным Веником, надо наладить отношения с племянницей, сделать так, чтоб доверяла, потому что еще один такой вечер — и половина седой головы мне обеспечена. А я как-то не готов к этому. Молодой еще.
Ну, и не последнее по значимости место в моих размышлениях занимает стратегия укладывания в койку зеленоглазой Злючки.
Ну не зря же она так часто попадается на моем пути?
Надо, наконец, решить вопрос.
Чтоб уже не мучиться.
Понятное дело, что за это время Злючка не стала менее напряжной. Понятное дело, что с ней, вроде как, нельзя по-простому, как мне привычно и удобно. Все мои выводы по ней — в силе по-прежнему.
Но даже такие тормозящие факторы не отменяют одного момента.
Я ее хочу.
Тупо хочу.
Вот такую.
Злючку, нахалку, праведницу и острую на язык зеленоглазую заразу. Хочу ее губы пухлые, ямочки на щеках и запах свежести от волос. Всю хочу. Хотя бы разок.
Плевать, что дальше.
Один раз живем.
Какого хера я должен себя ограничивать?
Примерно с таким настроем я на следующее утро плетусь в школу в свой обеденный перерыв.
По всем прикидкам, уроки должны уже закончиться, кажется, шестой как раз на половину первого приходится… Ну, если и нет, то похер. Подожду.
Утренний пистон от полкана я уже получил, прочувствовал и вдохновился, а потому, даже если и опоздаю с обеда, плевать. Парни прикроют.
Я им в красках рассказал про свой вчерашний забег с племяшкой, они, в основном женатые и имеющие своих мелких мучителей мужики, меня прекрасно поняли и поддержали. Все же нормальные люди у нас в отделе, хорошие. Если срочный будет выезд, то звякнут, я подскочу. А так, по бумажкам, заявителям и левой зачесавшейся полканьей пятке — отвоюют.
Проставлюсь потом, и все.
В школе тишина.
Правда, что ли, удачно попал?
Свечу корочками вахтеру, тот аккуратно записывает меня в журнал посещений, въедливо сверяет фотку на ксиве с моей физиономией.
Потом подсказывает, как найти Веру Валентиновну.
Иду по пустым коридорам, с удовольствием вдыхаю специфический запах школы. Он везде одинаковый и не изменился со времен, когда я был учеником. Так, наверно, пахнут знания.
Стучусь в кабинет, тут же дергаю ручку.
И встречаю четыре удивленных взгляда.
Злючкин и троих малявок.
Занятие, что ли?
— Простите… — усмехаюсь, с удовольствием разглядывая быстро наливающееся краской личико Злючки, — я думал, занятия кончились…
— Нет, сейчас идет факультатив… Что вы хотели?
Она не поднимается со стула, смотрит зло и настороженно.
— Я по поводу племянницы, Лены Митрошкиной…
Вера переводит взгляд на учеников, потом на меня.
— Я завершу через десять минут.
— Хорошо. В коридоре подожду.
Улыбаюсь ей своей самой трусосдирательной ухмылкой, выхожу.
Ну давай, Вера, заканчивай занятие. И думай о том, что я тебя жду. Совсем неподалеку.
Иду к окну, разглядываю умиротворяющее зрелище катающихся по листьям пацанов. Ловлю себя на том, что даже завидую немного их беззаботности.
Хорошо вам, парни. Из всех забот — только то, что мать за грязную одежду наругает…
Никаких проблем.
А тут… Племяшка, сестра, работа, Злючка…
Не знаешь, за что и хвататься, в первую очередь…
Хотя нет, знаю, за что ухвачусь.
В первую очередь.
Когда хлопает дверь, и дети выбегают из кабинета, с любопытством разглядывая меня, я уже накручиваю себя до такой степени, что остается только закурить. И очень хочется это сделать. Но школа же. Хотя, когда сам учился, это меня нифига не тормозило.
Прохожу в кабинет и застаю Веру у шкафа, спешно натягивающей пальто.
О, как! То есть, разговаривать в помещении не желаем?
А чего так?
Я же, вроде, по серьезному поводу пришел…
— Вера Валентиновна, мы же договаривались, что вы задержитесь…
— Не договаривались. У меня срочный надомник. Уже опаздываю. Давайте разговор перенесем. Тем более, я не понимаю, что может быть такого срочного? Лена — отличница, спокойная, хорошая девочка…
Ага… Видела бы ты ее вчера…
Я молча закрываю дверь, жалея, что в замке нет ключа.
Он был бы кстати.
— Я все же настаиваю.
— Я не отказываюсь, но не сегодня, к сожалению… — хватает шарф, заматывается. Трусиха.
— Вам ведь доплачивают за классное руководство?
Знаю, запрещенный прием. Зеленые глаза распахиваются в негодовании, затем наливаются знакомой будоражащей злостью.
Тонкие пальчики сжимаются на пушистом шарфике.
Нервно.
Я залипаю на них.
Хрупкие такие. И кожа щек розовая и нежная. И губки кусает. Волнуется.
Сплошной кайф.
— Да, конечно.
С вызовом разматывает шарфик, снимает пальто, кидает на стул. Указывает мне на первую парту перед учительским столом, сразу разграничивая наши роли. Помню я что-то похожее.
Так уже было.
И тогда я ее не поцеловал.
Почему? Почему? Что остановило?
Глаза ее серьезные, острые? Слова надменные? Как она тогда сказала? «Самоуверенный, нахальный бабник»? А еще: «Я никогда не буду встречаться с таким, как ты»?
Наверно. Кстати, до сих пор причины ее тогдашнего отказа не пойму. Вроде все хорошо шло. Я ее знаки ловил, вполне понятные. Ну ясно же, что нравлюсь. И она понимала, что тоже мне нравится. Чего танцевать-то? Не дети ведь?
Но нет.
К таким Злючкам на кривой козе не подъедешь.
Никогда меня такие не вставляли.
И чего теперь закоротило?
Не важно.
Трахну ее — и раскоротит.
А потому, вместо того, чтоб сесть, как послушный ученик, за парту, опираюсь задом на парту с соседнего ряда.
Ну что поделать, никогда послушным учеником не был.
И не собираюсь начинать.
— Короче говоря, у вас в классе есть такой… Веник. Вениамин Самсонов.
— Да? — настораживается она.
Не ожидала, похоже, что я реально по делу пришел. Сюрприз, Злючка!
— Так вот… Моя Лена на него сильно отвлекается. Чересчур. Это мешает учебе. Самсонова надо или перевести в другой класс, а лучше вообще в другую школу.
— Послушайте… — Вера удивленно расширяет глаза, видно, мне удается ее шокировать. То ли еще будет, детка. Колян — полон различных умений. И скоро ты про них все узнаешь. Вот только по племяшке договорюсь.
Честно говоря, тут проблем я не вижу.
С утра уже все про этого Черного Веника узнал. Проблемный пацан. Привод в полицию. Кража сотового. Непонятно, почему до сих пор не на учете. Или вообще не в колонии. Ну, с колонией это я перебарщиваю, конечно, но вот на учет его надо. И в другой класс. Подальше от моей племяшки.
Злючка должна ухватиться за эту замечательную идею. Он же все показатели портит ей.
— Самсонов — хороший мальчик. Все оступаются. Можно подумать, у вас не было глупых ситуаций в школе! И я не замечала никакого ненужного влияния. Думаю, будет достаточно поговорить с родителями… И с самим Самсоновым.
— Недостаточно. Я уже говорил, — хмурюсь я, понимая, что все, возможно, будет не так просто.
— В любом случае, есть другие методы, кроме радикальных.
— Слушай, — щурюсь, переходя на «ты». А то ж мы, вроде как, начинали, и тут опять. Как она так умудряется каждый раз мне границы навязывать? — Моя племяшка — спокойная хорошая девчонка, она хорошо учится и хорошо себя ведет. А из-за этого Веника вчера с цепи сорвалась.
— Не понимаю ничего. А что конкретно произошло?
Я смотрю на нее, вздыхаю. Ну ладно. Может, поможет…
— Она вчера не явилась домой после школы. Я обыскал все и нашел ее у Веника. И домой она не собиралась. Обжималась с ним на лестничной клетке, коза малолетняя. Я как-то не готов пока внучатыми племяшками обзаводиться, потому разобрался с Веником и с его матерью поговорил. Но Ленка с утра дулась. Подозреваю, что не послушает меня. Особенно, если Веник будет ей по ушам ездить. Я занят, у меня времени нет на то, чтоб бегать за ней, понимаешь? Надо решать вопрос. Сто процентов, это он воду мутит.
— Подождите, — хмурится она, — но при чем здесь вы? У Лены есть мама…
— Мама умотала в Америку в гости. Пока что я за ней приглядываю.
— А почему я об этом не знаю? Лена — несовершеннолетняя, если она осталась без присмотра близких родственников, школа должна быть об этом извещена…
Ай, бляха муха!
Колян — ты, официально, дебил!
Нахрена рот раскрыл? И как теперь это разруливать? Ей же ничего не стоит стукануть в комиссию по делам несовершеннолетних, и мою Ленку могут определить в детский дом. У меня ж никаких документов нет, подтверждающих, что я — опекун. Она у меня вообще неофициально живет!
Мать твою, вот это залет!
— Погоди, погоди, — я отрываю зад от парты, шагаю к ней, упираюсь ладонями о дерево учительского стола, — давай не будем торопиться… Мать ее вернется скоро, к родне на недельку улетела… Чего об этом извещать? Ленка у меня хорошо живет…
— Я и смотрю, как хорошо! — она сверлит меня снизу вверх злым взглядом, — девочка сбегает после уроков, неизвестно где находится, а вы и не в курсе. А если б с ней что-то случилось? Как вообще кому-то пришло в голову доверить вам ребенка? Вы же абсолютно безответственный человек!
— Это с хера бы я безответственный? — завожусь я, — да я — самый ответственный на свете! Больше такого не будет! Я ей на телефон следилку поставил! Теперь вообще все знаю о том, где она!
— А она в курсе? Вы знаете, что это незаконно?
Злючка немного отклоняется назад, потому что я, в ярости, подаюсь к ней, нависаю, неосознанно давя массой.
— Почему незаконно? Она — моя племянница!
Уже рявкаю, нагибаясь прямо к пышущему гневом лицу. И не вижу я уже ничего в ней интересного, вкусного, не хочу играть. Завела до невозможности, разозлила. Хотя, тут злиться бы мне на себя только, дурака разговорчивого, но пока она — главный объект.
— Потому что для установления таких программ необходимо разрешение! Особенно это касается несовершеннолетних! Если вы не законный представитель, то права не имеете! И, пожалуй, Лене стоит про это знать! И вообще, я с ней отдельно поговорю, выясню, насколько обоснованы ваши претензии по поводу ее общения с Самсоновым! Может, есть другие причины для такого ее поведения!
Она цедит мне эти слова уже прямо в лицо, глаза злобно сверкают, в голосе твердость и учительские интонации, которые отдельно бесят. Так же бесят, как и то, что я ей по всем фронтам проигрываю. Это чего за хрень такая?
— Какие, нахрен, причины? Ты охерела?
— Не сметь разговаривать со мной в таком тоне! — шипит она, — здесь вам не кабак, а школа! И я — не одна из ваших… женщин, а учитель! А Лена может вас просто бояться! Вот и сбегает!
— Ах ты, стерва ядовитая!
Это уже предел! Вот реально, предел!
— Не смейте…
Наверно, она в очередной раз хочет пояснить мне, что я смею, а что нет.
Но не успевает.
Потому что мои нервы — и без того не канаты стальные — с треском лопаются, и я нахожу единственный способ заткнуть ее.
Резко сокращаю последнее, совершенно ничтожное расстояние между нашими лицами, прихватываю ее за затылок и вжираюсь в раскрытые для уничижительной речи губы.
Сразу жестко.
Сразу грубо.
Она изумленно застывает, кажется, не веря в происходящее.
Я и сам не верю, что делаю это.
Но останавливаться не собираюсь.
Вера, опомнившись, возмущенно мычит и пытается оттолкнуть меня. Колотит кулачками по плечам.
Но мне пофиг.
Ее вкус одуряет, он именно такой, как я себе и представлял: свеже-пряный, обжигающе приятный.
Настолько, что в голове мутится. И хочется большего.
Я дергаю ее за талию к себе со стула, поднимаю, фиксирую крепко и жестко, не позволяя двинуться. Не прекращая целовать, все сильнее и напористей.
Она все мычит, упирается руками в плечи, отталкивает.
Но мне, опять же, пофиг.
Я понимаю, что перешел грань, прекрасно понимаю, что после этого не быть мне с ней в хороших отношениях…
Да не больно-то и хотелось!
В ее глазах я и так уже негодяй, бабник и мерзавец!
Ну вот и нехер разочаровывать женщину.
Тем более, что это не в моих правилах!