9. Когда обстоятельства… И вообще, ВСЕ — против!

— Слушай, Вера, — я говорю почему-то шепотом, словно в музее. Или словно бабочка на ладонь села, и даже дунуть страшно. Улетит тут же. — Вера…

Она смотрит на меня, не отрываясь, глаза ее, такие доверчивые, такие беззащитные…

Черт…

У меня пол качается под ногами. Приходится крепче ухватываться за свой единственный ориентир сейчас в этом мире. За Злючку.

— Ну что «Вера»? — горько спрашивает она, не делая, впрочем, попыток выбраться. И это хорошо. Вдохновляет. — Что? Тебе-то легко. Ляпнул и пошел. А я останусь. Как мне в глаза коллегам смотреть теперь? Ты даже не представляешь себе, что такое школа…

— Ну ты чего? Не грузись раньше времени, разрулим… — я не могу больше терпеть, потребность ее успокаивать настолько сильная, что неосознанно притягиваю еще ближе. Злючка очень уютно ощущается в моих руках. Так, как надо. Как должно быть. Я не могу противостоять. Очень хочется опять ее попробовать, хочется разворошить наспех сделанный аккуратный пучок волос, снова расстегнуть пуговки на блузке. У нее нереально нежная, гладкая, отзывчивая к касаниям кожа. Ни у одной своей бабы я такой не видел. И не трогал никогда ничего похожего. Потому и сейчас тянет, словно наркомана к дозе. Опять. Офигенная вещь. С одного раза — стопроцентное привыкание!

Наклоняюсь, что-то еще бормочу утешительное, не соображая даже, что именно. Наверно, на прежние рельсы становлюсь, когда говоришь и говоришь всякую хрень, без перерыва, главное, чтоб шумовой фон, чтоб не останавливаться, чтоб отвлечь от того, что собираюсь сделать, что хочу.

План срабатывает, как всегда, на отлично. Все же не один раз обкатан.

Злючка теряется, она не в состоянии сопротивляться, не в состоянии оценивать нормально и адекватно реальность, ей нужна поддержка и мужское плечо. К которому можно припасть. И поцеловать, может, кожу на шее… Мягко так теплыми губками прихватить, чтоб прям от этого места мурашками до самых ступней прошарашило!

Я настолько охреневаю от своей реакции на ее инициативу, что не сразу понимаю, что она, реально, первая меня целует! Туда, куда дотягивается! И очень хорошо дотягивается, правильно! Трогает несмело кожу на шее, ведет губами ниже, к ключице, дышит возбужденно, так жарко, что меня обжигает огнем ее дыхания.

Сжимаю крепче, оставляю ей инициативу, подставляюсь под нежные прикосновения. Жмурюсь, как кот от чесания между ушей. Слаааадко, мать твою… Как сладко…

Дверь, сука, не на замке… Не могу прямо здесь, не могу… Не надо меня целовать так, я же сорвусь,

Злючка моя, ты чего творишь? Если до губ доберешься, я же…

А плевать… Дверь, школа, замок… Похер. Ее губы, ее дыхание, ее запах, ее исследовательское, правильное такое настроение, то, как она тянется ко мне сейчас…

Ладони сжимаются крепче, подсаживают даже не заметившую этого Злючку на учительский стол, нагло ведут по бедрам, задирая и опять перекручивая узкую юбку, падают туфли со стуком…

А я уже не здесь.

Меня уже накрыло все тем же душным туманом, что и во время первого нашего поцелуя.

Сейчас и поцелуя не надо.

Только кайф от прикосновений, только ток по венам от прильнувшего ко мне так доверчиво тела, только головокружение от того, насколько сильно мне надо, наконец, получить ее. Полностью. Прямо сейчас.

Это не физический голод, нет.

Это что-то невозможное.

То, чего никогда не было со мной раньше.

И Злючка тому виной.

Она меня не тормозит, она сама проявляет инициативу, глаза ее полузакрыты, а руки постоянно в движении, обнимают, гладят, сжимают, словно она тактильно пытается меня запомнить, поверить, что это все в реальности происходит. Наяву.

И я ей помогаю это осознать. Потому что не отстаю. И тоже без дела не стою. Ноги рывком раздвигаю, знаю, что жестко, но тут уже не до танцев, хватит. Колготки трещат, пальцы в трусиках, добираются до самого нужного мне сейчас места, она дрожит, стонет и пытается ноги сдвинуть. Словно в подкорке записана информация, предупреждение, что нельзя. Что не место и не время. Но я не даю оформиться протесту.

Заглушаю, кусая в шею.

Очень даже определенно. Потому что грань, когда можно было остановиться, мы уже давно пересекли.

Раньше надо было тормозить. До нашего первого поцелуя.

— Послушай, послушай… — торопливо шепчет она, опять пытаясь сдвинуть ноги, и снова переключаю протестные настроения, жестко проведя по промежности и четко попав двумя пальцами внутрь. И это кааайф…

Злючка сразу же замолкает и только ахает сдавленно. И за плечи мои цепляется. Глаза ее становятся еще шире, еще безумней, еще растерянней. Особенно, когда я начинаю двигаться в мягкой влажности.

Смотрю на нее, и, клянусь, это самое охренительное зрелище в мире! Самое правильное! Картина, на которую я готов смотреть постоянно. Очень долго. Всю…

Сотовый вибрирует совершенно не вовремя.

Мы замираем в невозможно горячей предсексовой позе, Злючка с раздвинутыми бесстыдно ногами на столе, мои пальцы внутри нее, мои губы практически на ее губах, глаза в глаза. И смотрим друг на друга, не желая приходить в себя.

Но приходится.

Телефон прекращает вибрировать и начинает истошно орать. Я сам его так настраивал, специально на тот случай, если буду спать после работы, а какому-то смертнику приспичит меня разбудить. Все знают, что, если дольше трех гудков не беру, значит отключайся. А если нет, то звони до последнего и готовься потом отхватить по полной программе.

Сейчас явно кто-то хочет второго.

Я со вздохом сожаления вынимаю совершенно мокрые пальцы из Злючки, облизываю их, кайфуя от сладости и терпкого, такого неповторимого вкуса, усмехаюсь нахально на ее расширившиеся еще больше глаза, когда она видит мой бесстыдный жест и смакование.

И беру телефон.

— Ну?

— Ты где, мать твою? У нас выезд срочный, давай бегом. Адрес я скинул! — орет напарник, Лешка Вяткин, и отключается.

Чееерт…

Не судьба мне сегодня потрахаться.

— Слушай, Вер… — я беру ее за плечи, не сдержавшись, веду носом по нежной шее… Сууука… Как жаль! — Я вечером приеду к тебе, ясно? Сегодня. Вот дела завершу и приеду. Поняла?

— Я думаю… — шепчет она растерянно, проводит пальчиками по щеке, — я думаю…

— Не думай. Поняла? До вечера.

Разворачиваюсь, быстро, чтоб не передумать, выхожу из кабинета, поправляя на ходу портупею под курткой и член в штанах, застегиваю рубашку.

Низ живота болит так, что тошнит. Как бывает после неслучившегося секса.

Черт!

Так не вовремя!

Работа долбанная!

Садясь на байк, подношу к носу пальцы, побывавшие в Злючке.

Чуть ли слюной не захлебываюсь.

Сука!

Ну, Злючка, жди вечера.

Клянусь, ноги потом еще неделю не сведешь.