Глава 37

Руслан

Дни пролетают слишком быстро. Мама улыбается и дарит нам столько счастья, что мысли о скором прощании вылетают из моей головы. Я про них забываю. Виной тому Майорова и её сладкие губы. Для меня она стала новым видом удовольствия. Крайне затягивающим. Настолько, что его можно назвать зависимостью. Я летаю в пространстве. Забываю про гонки. С Серым, конечно, общаемся, и друг удивляется изменениям, которые якобы во мне произошли. Сам не выделяю ничего необычного в своем поведении. Просто проживаю каждый день по полной. Так, как хочется. Чтобы запомнить ощущения.

Все идёт ровно и гладко до той поры, пока я не прихожу домой. Уже на пороге сталкиваюсь с медсестрой. Она всегда приветлива, но сейчас смотрит так, словно случилось что-то плохое. Сглатываю слюну и направляюсь в комнату матери. Она лежит в постели. Рядом отец. Хмурый. Держит её за руку и что-то говорит. Как только замечает меня, замолкает, а мама выжимает из себя улыбку.

Её лицо подобно белым простыням. Смотрится неестественно, и я понимаю, что райские деньки остались позади. Стою в дверном проеме и смотрю на этих двоих, которые вознамерились скрыть правду. Чувствую это.

— Что случилось? — чеканю каждое слово, ощущая вибрацию органов внутри.

Случилось. Точно.

— Ничего, сынок. Все в порядке, — мама, как всегда, полна показного оптимизма.

Отец отворачивается. Показывать спину в его стиле. Рюкзак падает около ног. Делаю пару шагов вперед, скрывая, как на самом деле меня ломает.

— Тогда почему ты все еще в постели?

Мама облизывает сухие губы и пожимает плечами. Уродливая улыбка доброжелательности портит её лицо, а не украшает. Она настолько фальшива, что я готов снести стену кулаками.

— Хочется поваляться.

— Мам, — выжимаю из себя, — мы же договаривались не притворяться.

Плюю на то, что подумает отец. Мне хочется вернуть настоящую мать, а не храбрящуюся леди, в которой нет ни капли МОЕЙ матери.

— Руслан…

— Что случилось? — повторяю вопрос, но он застывает в воздухе.

Во взгляде мамы читается сожаление и боль. Видеть тяжело, а ощущать и вовсе смерти подобно.

— Вере стало плохо, — отец поднимается и берет со стула пиджак, — я вызвал Алису. На этом все.

В груди долбит сердце. Гулко. Мощно. Смотрю на то, как отец выходит из комнаты, и после некоторого замешательства следую за ним. Он ничего не говорит больше, скрывается на кухне и сразу открывает шкафчик с коллекционными бутылками. Откупоривает одну и даже стакан взять не удосуживается. Делает несколько глотков прямо с горла. На него это совсем не похоже. Никто из нас не начинает разговор, и напряжение свистит, как чайник на плите.

— Вера отказывается от госпитализации, — трет лицо руками и бросает на меня расфокусированный взгляд, — думаю, и ты не сможешь её переубедить.

Сглатываю противный шар, которые застрял в горле, сдавливая его настолько сильно, что процесс дыхания прервался.

— Каковы шансы, что ей станет лучше, если она будет в больнице? — хриплю, глядя на отца.

Как бы я к нему не относился, сейчас хочу, чтобы он сотворил чудо. Только Борис Власов не волшебник. Он тяжело выдыхает и упирается руками в край стола. В глазах нечитаемые эмоции. Я сжимаю кулаки, потому что тишина хуже тикающей бомбы.

— В прошлый раз нам сказали, что осталось два-три месяца, — произносит отец, впиваясь взглядом в окно, — это было летом, Руслан.

Он смотрит на меня. Не нужно быть великим математиком, чтобы понять, время вышло…

Холодею. Стены стремительно сужаются. Отступаю назад.

— Руслан…

— Мне нужно, — сиплю, продолжаю просачиваться в коридор, — одному побыть.

Не слышу, что отвечает предок. В ушах звон, будто кто-то неудачно провернул фокус с бокалами. Бреду к своему мотоциклу и на автомате завожу мотор. Еду заторможено. В спину несколько раз сигналят. В пору сменить транспорт, но я так сильно горю, что не замечаю холода. Лавирую между машинами и останавливаюсь около дома Серого. Долго сижу в одном положении и рассматриваю памятную запись. Прихожу в себя, когда друг трясет за плечо и кивает на дверь.

Идёт снег. Мокрый. Превращающий пейзаж в грязное месиво. В душе так же гадко.

— Тёть Вера? — спрашивает, стоит нам оказаться в квартире.

Киваю. Он без слов хлопает по плечу. Идём в гостиную, где я сажусь на диван. Мысли разбредаются, и я пытаюсь вернуться к источнику позитива. Майоровой, но она молчит. Не отвечает, когда я набираю ей со смартфона Серого. Свой гаджет я неосмотрительно забыл дома.

— Может, она на незнакомые номера не отвечает, — слышу голос друга через пелену и опускаю голову, с усердием потирая пальцами виски, — сейчас напишу, что это ты пытаешься дозвониться.

Лазаренко говорит еще что-то, но я не слышу. Два-три месяца…

Они прошли.

Слишком быстро. Время вышло. Гейм овер, Власов.

Как не договаривайся принимать реальность, это не так легко. Меня крошит изнутри. Сворачивает внутренности так, что я готов орать во все горло, но я сижу. Процессы разрушения не видимы другим. Скрыто убивают меня. Во второй раз.

— Рус, — Серый входит в комнату и останавливается на пороге, — тут это…

Поднимаю голову и смотрю на него. За окном уже сумерки. Сколько я так просидел?

— Что?

— Твой батя звонил.

По позвоночнику пробегает холод. Сглатываю, пытаясь держать себя в руках.

— И?

— Тёть Веру увезли в больницу, — подскакиваю на ноги, а Серый добивает, — стало хуже.

— Стоять! — рычит, загораживая мне выход. — В таком состоянии за руль не сядешь.

— Пусти, — пытаюсь его оттолкнуть, но он бьет мне ладонями в плечи, откидывая назад.

— Я брата уже потерял из-за тупой случайности, не хватало еще и друга на тот свет отпустить!

Сражаемся взглядами недолго. Поднимаю руки и сжимаю челюсти. Соображать ясно просто не способен.

Мы приезжаем в больницу через полчаса, и я сразу несусь к палате, в которой находится мама. Не пускают. С ней работают специалисты. Сижу в коридоре вместе с Серёгой. Запах медикаментов въедается в одежду и давит легкие. Отец стоит у окна. Видок у него не лучше, чем у меня.

— Держи, — друг приносит стаканчик с кофе и сам устраивается рядом, вертя аналогичный в руках, — не знаю, как помочь.

Виновато звучит, но я отрицательно качаю головой. Чем тут поможешь?

— Руслан, — от неожиданности дергаюсь и проливаю кофе на пол.

Майорова часто дышит и поправляет больничный халат. Глаза испуганные. Перевожу взгляд на друга.

— Я написал, где мы.

— Что с ней?

— Она не в курсе? — Серый удивленно поднимает брови и поднимается. — Отойду-ка я.

— Руслан?

Делаю глоток кофе и обжигаюсь. Черт!

— У моей матери рак, Ева, — смотрю на нее, поднимая тему, которую при Майоровой не затрагивали, — но я думаю, ты и так догадывалась.

Вертит головой. Глаза такие, что меня скручивает еще сильнее.

— Нет. Нет. Нет. Это дурацкая шутка… — ищет во мне что-то огромными глазами, но тут же опускает плечи. — Скажи, что это шутка…

Если бы. Обнимает себя руками, а я поднимаюсь и подхожу ближе. Впечатывается в меня и всхлипывает. Одним словом — добивает.