Глава 14

Усаживаюсь в мягкое кожаное кресло возле нашего столика. Кресло удобное, но я сижу на самом краю, стараясь держать спину прямо. Мой взгляд снова устремляется к окну. Из-за рваных серых туч наконец-то появляется солнце. Его лучи бросают длинные блики на тёмные воды Кейры. Наблюдаю, как свет играет на волнах, создавая причудливые узоры.

Климат в Горскейре непредсказуем, как настроение капризной девицы. Утром небо хмурое, к полудню вдруг выглядывает солнце, а к вечеру может начаться такой ливень, что всё смоет на своём пути. И так постоянно! Ливни здесь – частые гости, как и густой туман по утрам или резкий, холодный ветер с реки. Без зонта и тёплого плаща лучше не выходить на улицу – промокнешь за считаные секунды, если нет личного водителя и магмобиля.

Я приехала на пятнадцать минут раньше. Дедушка ещё не пришёл. Мама с утра сказала: «Не заставляй ждать главу рода. Лучше подожди сама – это знак уважения». Мне, честно говоря, всё равно. Сидеть в удобном кресле с видом на реку и Новый Горскейр – не самое тяжёлое занятие. Но внутри всё равно что-то тревожно покалывает.

Дедушка появляется ровно в десять. Он всегда пунктуален – считает это признаком хорошего тона.

Дверь из холла открывается, и глава рода лэ Артен входит в зал. Его сопровождает помощник Нолан – мужчина с таким невыразительным лицом, что ему может быть и двадцать восемь, и сорок. Сегодня на нём идеально сидящий серый костюм. За ними следует администратор. Посетители бросают взгляды в их сторону, но быстро отворачиваются.

Я невольно напрягаюсь, пальцы сжимают ручку кресла. Но Нолан не садится с нами. Он лишь уважительно кивает дедушке, едва заметно мне и направляется к столику неподалёку. Его задача – наблюдать и быть наготове, не мешая «частному» разговору, хотя слово «частный» здесь звучит иронично.

Дедушка подходит к столу. Он, как всегда, выглядит свежим и подтянутым. На лице почти нет морщин, причёска безупречна. На главе белоснежная рубашка с идеально отглаженными манжетами, тонкий жилет в едва заметную серо-голубую полоску и строгий пиджак цвета мокрого асфальта. На кармане пиджака – старомодные, но явно дорогие золотые карманные часы на витой цепочке. Символ традиций и власти.

– Доброе утро, Зои! – его уверенный голос заполняет пространство вокруг стола. Он произносит моё имя с привычной, немного отстранённой теплотой.

– Доброе утро, гранд мирс, – отвечаю, поднимаясь с кресла для приветствия. – Надеюсь, дорога до ресторана была приятной?

Он отмахивается от формальностей и осматривает накрытый стол.

– До сюда ехать полчаса, – говорит он, усаживаясь в кресло напротив. Его движения плавные и расчётливые. – Ты уже сделала заказ?

Я снова сажусь, стараясь делать это элегантно и бесшумно.

– Нет, – отвечаю я – Ждала вас.

– Тогда рекомендую омлет с овощами и рикотники со свежими ягодами. Здесь их готовят умопомрачительно.

Не могу сказать, что хочу омлет или рикотники, но из вежливости соглашаюсь. В дополнение заказываю черный кофе и свежевыжатый сок. И с неудовольствием замечаю, что дед заказ себе овсяную кашу с изюмом и печеными яблоками. Ту, которую хотела заказать себе я!

Пока мы ждём заказ, дед потягивает ледяную воду из хрустального бокала. Он начинает разговор – лёгкий, непринуждённый, будто мы старые знакомые. Жалуется на погоду в Горскейре: утреннее солнце уже сменилось низкими свинцовыми тучами за окном. Рассказывает, как хотел бы уехать на пару недель в солнечное Монарко, но не может.

– В нашей семье, – вздыхает он, отставляя бокал, – просто нет человека, на которого можно было бы переложить обязанности главы, хотя бы на время. Увы.

Его тон звучит почти с сожалением, но я знаю – это просто констатация факта, не жалоба.

Потом он переходит к предстоящему благотворительному вечеру. Говорит о важности события, о нуждающихся детях, о престиже семьи. Я киваю, поднося к губам стакан воды. Пальцы немного влажные от конденсата. К моему большому облегчению, дед не давит. Ни слова о балете, о моём «возвращении» на сцену – этого я боялась больше всего. Вместо этого он просто поворачивает голову ко мне, его взгляд скользит по моему сиреневому платью.

– Надеюсь, вы с матерью уже выбрали платье для вечера? – спрашивает он.

– Нет ещё. – Я качаю головой, стараясь, чтобы движение выглядело спокойным, не выдавало нервозность. – Не было времени.

Дед издаёт тихий смешок, выдающий недовольство.

– Ролана всегда была слишком… несобранной в таких вещах. Теряет фокус, – он отряхивает крошки с пальцев салфеткой. – Нолан! – его голос тихий, но чёткий, легко перекрывает шум зала.

Помощник мгновенно отрывается от своего магнота – тонкого планшета с матовым экраном, и подходит к нашему столу, застыв в почтительном полупоклоне.

– Гранд мирс?

– На завтра вызови Шарлотту, нашего семейного дизайнера. Зои…– Он кивает в мою сторону, не глядя на меня, – нужно особенное платье. Все должны видеть, что наследница вернулась. И вернулась с триумфом. На кону честь семьи. Зои будут обсуждать все.

Нолан кивает резко и по-деловому. Его пальцы уже бегают по экрану магнота, записывая поручение. Он не спрашивает деталей, не уточняет. Просто выполняет.

– Будет сделано, гранд мирс.

Мы отвлекаемся, потому что к столу подходят официанты. Они несут серебряные поносы с тарелками под блестящими крышками, под которыми спрятаны наши заказы. Аромат тёплого масла, свежей выпечки и кофе наполняет воздух вокруг стола. Мой желудок тихо урчит, но аппетит куда-то пропал.

Я наблюдаю, как официанты ловко расставляют тарелки, снимают крышки. И понимаю: весь этот разговор – про погоду, Монарко, благотворительность, даже про платье – это просто фон. Вежливое вступление. Серьёзные темы, ради которых дед устроил этот завтрак, он ещё даже не начал обсуждать. Настоящий разговор ждёт своего часа, как грозовая туча за окном. И тогда станет ясно, зачем я здесь на самом деле.

Именно поэтому кусок не лезет в горло, но я заставляю себя есть, чтобы не выдать волнение.

– Итак, Зои. Ты ведь помнишь, что с тобой произошло за эти пять лет? – спрашивает он, не отрываясь от завтрака.

Замираю с чашкой кофе, которую не донесла до рта, и взвешиваю. Пожалуй, немного откровенности не помешает.

– Не все, но значительно больше, чем говорю.

Дед откладывает серебряные столовые приборы в сторону. Его пальцы обхватывают основание хрустального бокала, но он не пьёт. Просто держит. В нашем уголке ресторана становится тихо, только приглушённые звуки зала долетают до нас.

– Как интересно, – произносит он наконец, растягивая слова. Взгляд холодных ясных глаз останавливается на мне. – Хочешь рассказать?

 Я чувствую, как по спине пробегает холодок, но внутри только пустота и решимость. Притворяться бесполезно.

– Не хочу, – отвечаю я тихо, но чётко, не отводя взгляда. Я не собираю врать в этом вопросе. – Но расскажу.

Дед медленно кивает, словно это именно тот ответ, которого он ждал. Его взгляд становится ещё более пристальным.

– Почему именно мне? – Он делает короткую паузу. – А не матери?

Я опускаю глаза на свою тарелку. Потом снова смотрю на него.

– А вы как думаете? – отвечаю я, стараясь сдержать вызов в голосе. – Маме будет спокойнее, если она не будет ничего знать.

Уголки его губ едва заметно дёргаются – не то улыбка, не то нет. Но глаза не смеются. Дед внимательно изучает меня, вглядывается в каждую черточку, запоминает каждую реакцию. Словно видит впервые. Словно пытается найти в моём лице кого-то знакомого и не находит.

– Ты сильно изменилась, Зои, – произносит он наконец, и в его голосе слышится что-то неуловимое – может, растерянность, а может, просто констатация факта. – Иногда мне кажется, я совсем тебя не знаю.

В ушах шумит, но я заставляю себя не моргать. Это моя правда. Правда, которую я несу за нас обеих. Себя и Зои.

– А вы и не знаете, – вырывается у меня, и голос звучит тише, но твёрже, чем я ожидала. – Никто из вас не знает…

Дед замирает. Его пальцы крепче сжимают бокал. Его взгляд пронзительный, он словно пытается заглянуть в душу, но я не боюсь.

Потому что нельзя пережить то, что пережили мы, и остаться прежними. Нельзя пройти через тот кошмар с каменными стенами, болью и страхом и не измениться до неузнаваемости. Это моё единственное надёжное прикрытие. Самая чистая правда во всей этой лжи.

И Зои… если бы она выжила… она бы тоже изменилась. И он бы тоже её не узнал.

Мой рассказ – это переплетение историй Зои и моих собственных, самых тяжёлых воспоминаний. Я стараюсь аккуратно соединять их, как нити в узоре, чтобы не порвать. Моя магия всегда была своенравной и непредсказуемой: вспыхивала в неподходящие моменты и исчезала, когда была нужнее всего. Поэтому, когда в наш приют приехали сотрудники из того самого медицинского учреждения для одарённых, меня забрали без долгих раздумий. Проще было избавиться от проблемного ребёнка.

Я всё ещё хочу верить, что это произошло не специально. Что воспитатели и руководство приюта действительно не знали об ужасах Оушш-Холла. Что они думали, будто отправляют меня в какое-то строгое, но лечебное место. Так думать легче.

Зои попала туда иначе. Её не отдали – её похитили. Схватили по дороге из школы. Именно эту версию я сейчас рассказываю деду. Мой голос звучит ровно, почти равнодушно, ведь я говорю о чужой жизни, выдавая ее за свою.

– Меня должен был встретить водитель, как обычно. – начинаю я, глядя мимо плеча деда на темнеющую за окном воду Кейры. – Но до машины я так и не дошла.

Дед сидит неподвижно, сложив пальцы домиком перед лицом. Он не перебивает.

– Почему? – его вопрос звучит тихо, но чётко.

Я делаю небольшую паузу, будто собираясь с мыслями и с памятью, которая на самом деле не совсем моя.

– Причин две. Первая, в тот день наш основной водитель отвозил маму. И за мной приехал другой.

– Мой. Его проверили не единожды, до его магмобиля ты не дошла. Он ни причем.

– Возможно, но раньше я с ним не ездила, и он припарковался не там, где обычно ждал меня Контор. Я пошла не в ту сторону.

– Но он тоже стоял у забора школы. Неужели это сыграло ключевую роль?

– Сложно сказать спустя годы. У меня на выходе сильно закружилась голова, – говорю я тихо. – Прямо у школьных ворот. Всё поплыло перед глазами. Меня кто-то поддержал под руку… кто-то знакомый, иначе он не смог бы оказаться на территории школы. – А очнулась я… – Я специально делаю паузу, будто мне тяжело говорить. – Я уже была в Оушш-Холле.

На лбу деда появляется лёгкая морщинка. Он медленно опускает руки на стол.

– Оушш-Холл, – повторяет он, медленно произнося каждое слово. Его голос не выдаёт эмоций, но атмосфера в комнате меняется, становится напряжённой.

– Это место, – говорю я чётко, старательно проговаривая каждое слово, – куда вам никогда не захочется попасть. Ни при каких обстоятельствах.

Дед погружается в задумчивое молчание. Лёгким движением пальца он подзывает официанта, который тут же появляется рядом с нашим столом. Через пару минут перед дедом стоит чашка горячего чёрного кофе. Его горьковатый аромат разливается в воздухе. Я киваю официанту и показываю, что хочу такой же.

– Я слышал про Оушш-Холл, – медленно произносит гранд мирс, покручивая чашку в руках. Его взгляд становится тяжёлым. – Это было громкое дело. Там проводили ужасные эксперименты над одарёнными детьми. В основном сиротами. – Он делает паузу, внимательно глядя на меня. – Ты говоришь, что была там?

Я пожимаю плечами, стараясь, чтобы это выглядело естественно и даже немного безразлично.

– Но клинику закрыли два года назад. Личности всех спасённых детей установили и задокументировали.

Он молчит и смотрит с ожиданием, пытаясь поймать на лжи.

– А меня не спасли, – тихо отвечаю я, позволяя голосу дрогнуть, и опускаю взгляд в тарелку, будто погружаясь в тяжёлые воспоминания.

– Что ты имеешь в виду? – Его голос становится жёстче.

– Мы жили втроём в одной комнате, – начинаю я тихо, всё ещё не глядя на него. – Кэт – приютская девочка с нестабильным даром. Селест – самая младшая, тоже из приюта. И я. У Селест был реальный шанс на спасение – её искал старший брат, но… – Я замолкаю, прикусывая губу, будто сдерживая эмоции. – Она погибла первой. Когда её брат пришёл в клинику за ответами, она уже была мертва. Я успела передать ему записку. Он, не буду называть его имя, стал действовать осторожнее. Позже устроился разнорабочим, и иногда мы встречались тайком. Он обещал помочь, но спасти всех сразу было невозможно… Тогда Кэт придумала план. Ужасный в своей жестокости.

– Почему ужасный? – глухо спрашивает дед.

– Вы знаете, в чём заключались эксперименты над детьми? Почему нас селили по несколько человек в одну комнату?

Дед молчит. Его лицо становится похожим на восковую маску – ни единой эмоции. Я продолжаю.

– Более сильная магия поглощала более слабую. Постепенно капля за каплей. Именно в этом заключалась суть эксперимента. Они делали этот процесс не только возможным, но и необратимым.

– То есть они превращали вас в подобие вампиров, – произносит он ровным голосом.

– Да. В нашей тройке я оказалась самой сильной. Я боролась, тренировала волю, старалась защитить соседок, но не могла полностью уберечь их… С каждым днём они слабели, а я становилась сильнее. Иногда меня специально отправляли в палаты к более сильным, чтобы они вытягивали мою магию почти до конца. Так наказывали за попытки контролировать процесс. После возвращения в нашу комнату мои соседки слабели ещё быстрее. Наш союз просуществовал дольше всех. Сначала погибла Селест, потом Кэт… Она умирала и понимала, что даже если чудом выберется на свободу, то не сможет восстановиться. Она сама предложила ускорить процесс.

– Что вы сделали? – хрипло спрашивает дед. Его костяшки белеют от того, как крепко он сжимает край стола.

– Я забрала её силу. Всю до последней капли.

– Твоя соседка умерла.

– Да. Смерть зафиксировали. Но тела забирали не врачи. У меня было десять минут, для того чтобы осуществить план. Брат Селест достал мощный обездвиживающий препарат, который скрывал все признаки жизни.

– Ты притворилась мёртвой.

– Да. Сыграла роль трупа Кэт, меня вынесли как тело, и я сбежала. Позже я рассказала всё, что знала, об ужасах Оушш-Холла.

– Но почему мы не узнали об этом? – В голосе деда звучит искреннее недоумение. – Почему никто не связался с нами? С семьёй?

– Потому что я назвалась именем Селестины. У неё был брат, который мог её защитить и спрятать. Который ей верил.

– Но за тобой стояла семья, которая могла тебя защитить, думаю, на порядок лучше! – Дед с трудом сдерживает бессильное раздражение.

– Правда? – Я холодно усмехаюсь и, наконец, поднимаю на него взгляд. В нём нет ни страха, ни уважения – только лёд. – Неужели вы ещё не поняли? Кто-то из нашей семьи отправил меня в Оушш-Холл. Я вернулась с одной целью – выяснить, кто это был.

В глазах деда появляется смятение. Я даю ему время осмыслить ситуацию. Я сказала ему правду. Почти всю. С одним небольшим изменением.

Это Зои пожертвовала жизнью ради моей свободы. И найти того, кто превратил жизнь богатой наследницы в ад, было её последним желанием. Именно оно, а не жажда справедливости, привела меня в эту семью.

Вижу, как под ровным загаром на скулах деда проступает серая бледность. Он отводит взгляд к окну, делает медленный глоток кофе, но рука чуть дрожит, и чашка звенит о блюдце громче, чем нужно. Он упорно пытается держаться бодрячком, выпрямляет спину, поправляет идеальный галстук, но не может скрыть, насколько сильно его зацепил мой рассказ. Воздух между нами сгустился, стал тяжелым и колючим.

– Ты думаешь, тебя похитил кто-то из семьи? – Его голос звучит приглушенно, будто через вату. В нем нет прежней уверенности, только натянутое спокойствие.

Не свожу с него глаз, наблюдаю за реакцией.

– Я не думаю. Я знаю, что меня похитил кто-то из семьи. – Мои слова падают четко и ровно, как камешки в глухой колодец. – И я до сих пор не уверена, что решение рассказать все вам было правильным.

Он медленно моргает, переваривая. Его пальцы сжимают салфетку на столе, сминают ее в тугой комок.

– Считаешь, с похищением могу быть связан я? – В его вопросе слышится не обида, а что-то другое. Осторожность.

Делаю вид, что разглядываю узор на своей чашке, потом поднимаю на него взгляд.

– Сомневаюсь. – Я пожимаю плечами, изображая легкое безразличие. – Поэтому и рассказала именно вам. Вам незачем было меня похищать и пытаться тихо избавиться. В ваших руках вся власть над этой семьёй, а я… просто одна из внуков.

Он замирает на секунду, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то похожее на… понимание? Он сам мысленно приходит к тому же выводу.

– А кому было зачем? – наконец интересуется гранд мирс. Его взгляд становится пристальным, цепким. В моем собеседнике просыпается Глава рода, столкнувшийся с угрозой своей семье.

– Пока не знаю, – признаюсь я твердо. – Но я приложу все усилия, чтобы узнать. Для меня теперь это дело принципа.

Наступает долгая пауза. Дед смотрит в свою чашку, будто в черном кофе ищет ответы. Потом его плечи чуть опускаются, с них будто спадает невидимое напряжение.

– Я помогу тебе, – говорит он спустя какое-то время. Голос тихий, но уже без дрожи. Решительный. – Чем смогу.

Я выдерживаю небольшую паузу, давая его словам повиснуть в воздухе.

– Заманчивое предложение. А можете для начала устроить прием в честь моего возвращения? Большой, громкий, на который придет вся семья.

– Это и так в планах, – признается дед, его пальцы медленно выравнивают смятую салфетку на столе. – Хочешь что-то особенное?

– Хочу правильно расставить акценты, – признаюсь я, обхватив чашку обеими руками, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

Какое-то время мы обсуждаем детали. Я предлагаю несколько идей – ничего сложного, просто чтобы посмотреть на его реакцию. Он кивает, вносит свои деловые поправки, его взгляд постепенно теряет растерянность и снова становится острым, расчетливым. Мы договариваемся о дате, о приблизительном списке гостей. Это похоже на планирование военной операции, а не вечеринки.

Когда заканчиваем разговор, Нолан, словно тень следует за нами к выходу.

У самых дверей, прямо на брусчатке, стоит лакированный черный магмобиль. Он длинный, низкий и выглядит откровенно агрессивно, как хищник. Его темные стекла скрывают от случайных свидетелей салон и тех, кто в нем может находиться, а на капоте играют блики от декоративных ламп над входом в ресторан.

Дед останавливается, поправляя пальто. Его водитель уже держит открытой дверцу.

– Подвезти? – предлагает дед.

Я закидываю голову назад, изучая затянутое тучами небо и чувствуя, как холодный порыв ветра треплет непослушные пряди волос, выбившиеся из идеальной прически. – Нет, спасибо, – отказываюсь я, потому что хочу прогуляться.

Дед смотрит на меня с легким недоумением, но кивает.

– Как знаешь. Не простудись. До скорого, Зои.

Он садится в магмобиль, дверца бесшумно закрывается, и транспорт отъезжает почти беззвучно, растворяясь в потоке. Я остаюсь стоять одна под нависшим свинцовым небом, чувствуя, как первые тяжелые капли дождя касаются моего лица.