Глава 12. Напрасный стыд

Вадим

Прошёл в кабинет и заглянул — пусто. Только на столе лежали учебники, которые я оставил после нашего последнего занятия, и стопка бумаг из деканата, что так и не разобрал на прошлой неделе.

Усмехнулся про себя и двинулся дальше по коридору, иронично остановившись у собственной спальни, толкая приоткрытую дверь шире.

Пустая кровать, тёмное бельё, на тумбочке забытый стакан воды — всё на своих местах, всё без признака присутствия кого-то, кроме меня. Что ж, было бы самонадеянно ожидать, что Лера выберет мою постель вместо гостевой…

Хотя воображение немедленно подбросило картину, от которой пришлось сжать челюсти: светлые волосы на моей подушке, бледная рука, свесившаяся с края матраса, розовые губы, приоткрытые во сне...

Как мальчишка, ей-богу.

Развернулся и тогда наконец сообразил посмотреть на ванную. Узкая полоска света, растекавшаяся из-под двери по паркету коридора, выдавала её. Подошёл, негромко постучал костяшками по дереву.

— Лера? Ты здесь?

Ничего. Ни ответа, ни плеска воды.

— Лер, — позвал громче, — я вернулся, всё в порядке?

Тишина была мне ответом. Нахмурился, и первая мысль, пришедшая в голову, оказалась не из приятных: поскользнулась, ударилась, потеряла сознание.

Мокрая плитка, усталость, измождение последних суток… идеальная комбинация для обморока. Я видел, как у неё тряслись руки, когда она передавала мне Мишу, видел тени под глазами, проступившие сквозь тонкую кожу, как синеватые мазки.

Поэтому толкнул дверь, не дожидаясь приглашения, и переступил порог ванной.

И замер, словно вмёрз в этот мрамор босыми ступнями.

Лера лежала в ванне, откинув голову на бортик, подбородок чуть приподнят, обнажая длинную линию шеи, по которой скатывались капли к ключицам, теряясь где-то в ложбинке между грудями. Мокрые волосы, потемневшие от воды до цвета старого золота, разметались по белому бортику, свешиваясь тяжёлыми прядями.

Слипшиеся ресницы лежали на разрумяненных щеках, губы были приоткрыты. С каждым выдохом с них вырывался едва различимый звук, как шёлк, скользящий по коже.

Лера… спала?

Розовая пена растворилась почти полностью, оставив на поверхности воды жалкие островки, сквозь которые просвечивало всё то, что заставило кровь хлынуть в пах.

Полная грудь с розовыми бутонами, затвердевшими от остывшего воздуха, чуть приподнималась над поверхностью воды с каждым вдохом. Живот уходил под воду плавной линией, а бёдра, чуть разведённые, мерцали под водой в преломлённом свете подсветки, размытые и оттого ещё более притягательные, потому что воображение дорисовывало то, что скрывала глубина.

Я стоял в дверях и не двигался, пока секунды превращались в тягучую ртуть.

Впервые за весь вечер, наполненный злостью на ту мразоту, тревогой за Мишку, необходимостью действовать быстро и чётко, — впервые я перестал думать… вообще.

Голова опустела, как аудитория после лекции, и осталась только она: женщина в моей ванне, прекрасная до хрипоты в горле.

И моё тело, реагирующее на неё с жадностью, отчего брюки стали тесными, а дыхание превратилось в рваные вздохи сквозь стиснутые зубы.

Член налился во всю длину, упираясь в ширинку. Закрыл глаза, считая до десяти и приказывая себе двигаться. Чтобы наверняка, считал по-татарски: бер, ике, өч, дүрт…

Подошёл к ванне и опустился на корточки рядом, опираясь предплечьем о бортик. Вода уже остыла, судя по мурашкам, рассыпанным по её плечам, по тому, как кожа на предплечьях пошла мелкими пупырышками. Простынет, заболеет и будет потом виновато моргать, уверяя, что «всё нормально».

Протянул руку и коснулся её щеки, не тронутой синяком от кулака подонка. Пальцы, ещё хранившие холод морозного воздуха, легли на разгорячённую кожу, и контраст вышел таким острым, что Лера шевельнулась во сне, повернув лицо к моей ладони, щекой прижимаясь к ней, как котёнок, ищущий тепла.

Такая нежная, даже не верится…

Провёл большим пальцем по скуле к виску, заправляя мокрую прядь за ухо, и наклонился ближе, так, чтобы губы оказались у её ушка, касаясь завитка влажных волос.

— Опасно так засыпать, девочка, — прошептал.

Её носик наморщился, брови слегка сдвинулись, губы вытянулись в капризную гримасу, как у человека, которого будят слишком рано. Ммм…

А потом ресницы дрогнули, и на меня уставились её глаза, сначала мутные, ничего не понимающие, бездонные и сонные, как утреннее небо сквозь дымку. Потом зрачки сфокусировались на моём лице, и по её чертам прокатилась волна эмоций, которые я читал, как открытую книгу

Узнавание, затем нечто горячее и восторженное, яркое «ты!», а следом — осознание. Где она, в чём она, что на ней нет ничего, и я рядом, в полуметре. И моя ладонь на её щеке, и моё лицо так близко к её лицу.

— Ва... — выдох, всплеск, принявший дальнейший хаос.

Лера рванулась от меня, руки метнулись к груди, колени свелись, плеская водой через бортик мне на брюки и рубашку, на пол. Но вода, пришедшая в движение, унесла с собой и последние клочья розовой пены…

Вместо того чтобы прикрыться, девчонка открыла мне больше… Гораздо больше, чем намеревалась: вода отхлынула вниз, обнажая грудь полностью, живот, пупок, россыпь родинок ниже, тёмную полоску... Лера осознала это раньше, чем я успел заставить себя отвести взгляд.

Ахнула, скрестила руки, вжимаясь спиной в бортик, на глазах её заблестели слёзы от стыда.

Я отвернулся.

Отвернулся всем корпусом и встал, разворачиваясь спиной к ванне, делая шаг к полке с полотенцами. Рука нашла махровую ткань, я стянул полотенце, не оборачиваясь, глядя только на запотевшее зеркало, в котором видел собственное размытое отражение.

Мужчина с мокрой рубашкой и выражением лица, за которое ему… должно быть стыдно.

— Не стоит засыпать в ванне, Лера, — максимально спокойно произнёс. — Вода остыла, ты могла простудиться или соскользнуть под воду. Я стучал, ты не отвечала.

За спиной всплеск, журчание стекающей воды.

— Простите, — надломленное смущение, — я не хотела, просто устала, легла на минутку и не заметила, как... Господи, простите, пожалуйста, я...

Молча подал полотенце за спину, не поворачиваясь. Тонкие пальцы коснулись ткани, задевая мои, короткий электрический разряд прошил предплечье до локтя. Тогда разжал хватку.

Торопливый шорох махры: Лера заворачивается, прячет от меня то, что я уже видел и что теперь выжжено на внутренней стороне моих век с точностью лазерной гравировки.

— Я уже... можно...

Начал было оборачиваться, когда вместо дальнейших слов услышал испуганный вскрик.

Развернулся.

Лера падала. Босая ступня поехала по мокрому полу, руки взметнулись вверх, хватая воздух, полотенце начало разматываться. Я рванулся к ней, пересекая метр в один шаг, подхватывая за талию и удерживая на весу.

Лера вцепилась в мои плечи, грудь прижалась к моей, полотенце сбилось куда-то набок, удерживаясь на честном слове и одном подвёрнутом углу.

Она подняла лицо, глаза огромные, губы приоткрыты, а между ними вырвался единственный звук:

— Ой...

Усмехнулся. Ничего не мог с собой поделать, потому что это «ой» прозвучало настолько мило, что рвущаяся наружу страсть на секунду отступила, уступив место нежности.

Поставил её на ноги, придерживая за бока. Убедился, что она стоит устойчиво, и разжал руки.

— Осторожнее, Лера, — пробормотал, отступая на шаг и собираясь уйти, чтобы дать ей одеться и привести себя в порядок, пока я сам привожу в порядок собственную голову и тело, которое отказывалось подчиняться разуму.

Сделал шаг к двери.

И поздно ощутил натяжение. Рывок у пояса, как будто кто-то дёрнул меня за ремень. Обернулся и увидел: край полотенца зацепился за пряжку ремня, и когда я шагнул прочь, полотенце натянулось.

Следом оно соскользнуло с её тела почти кинематографичным эффектом, упав на пол к нашим ногам белым облаком.

Лера стояла нагая передо мной. Мокрая. Без единого клочка ткани на теле.

Я отвёл взгляд. Но… Не сразу, нет, не настолько я был силён, чтобы сделать это сразу

И те полсекунды, пока зрачки скользили по ней, сверху вниз, впитывая образ, они впечатались в память. Я буду помнить их на смертном одре.

Потом заставил себя уставиться в стену, в потолок, куда угодно, лишь бы не на неё. Потому что возбуждение, которое я сдерживал весь вечер, почти прорвалось сквозь барьеры.

— Я... ой... — сдавленные звуки откуда-то справа, — простите, сейчас... подождите, я...

Этот вечер незабываем… Присел за полотенцем, которое лежало у ног, всё ещё зацепившись уголком за ремень. Отцепил его и поднял на автомате взгляд, собираясь встать и протянуть ей ткань, — но замер.

Это был поистине дьявольский ракурс…

Снизу вверх. Я на корточках у её ног, Лера стоит надо мной, пытаясь закрыться ладонями, но ладони у неё маленькие, а тело... Колени, чуть сведённые. Бёдра, мокрые, блестящие в подсветке. Живот, на котором вздрагивала кожа от каждого прерывистого вдоха.

И выше — грудь, полуприкрытая скрещёнными руками, но всё равно видная, упругая, с проступающими сквозь пальцы розовыми ореолами.

Лера смотрела на меня сверху вниз, и в её взглядe было столько всего… В первую очередь — стыд, но под ним… там, где она прятала свои истинные чувства... То самое, что заставляло её задерживать дыхание каждый раз, когда я оказывался рядом. То самое «хочу вас», которое она случайно выронила в моих руках на диване.

Полотенце в моих руках было забыто.

Ладонь, повинуясь явно чему-то иному, но не рассудку, легла на её колено.

Пальцами обхватил, касаясь внутренней ямки, отчего Лера вздрогнула, но не отступила, лишь втянула воздух сквозь губы.

Поднялся взглядом выше, по бедру, по линии тазовой кости к животу, и зацепился за…

Шрам.

Побледневший от времени, но всё равно заметный. Неровное пятно размером с ладонь, растянувшееся от левого бока к правому по низу живота. Ожоговый, судя по всему.

Лера проследила мой взгляд и поняла, на что же я смотрю.

Полотенце вылетело из моих рук, выхваченное ею и сразу же прижатое к животу, закрывая шрам, пряча его, как постыдную тайну. Губы Леры задрожали, подбородок пошёл мелкими судорогами. На ресницах её повисли бусины слёз, готовые упасть.

— Это... — выдохнула она сдавленно, прерываясь, чтобы зажать рот свободной ладонью, — это не... не смотрите, пожалуйста, это...

Опешил, сначала рассудив, что это она меня на место ставит. И правда, пялюсь тут на нее. Но переварив слова, понял, что… Не из-за меня, не из-за наготы и не из-за того, что я стоял на коленях у её ног и видел каждый сантиметр.

Лера боялась шрама. Боялась, что я увижу его и отвернусь, что этот след на её теле сделает её в моих глазах… недостаточно красивой.

Моя измученная девочка, которая стесняется шрама перед мужчиной, что планирует целовать каждый миллиметр её кожи.

— Лерочка, — хрипло произнёс, впрочем, не поднимаясь с корточек и не меняя позы, — посмотри на меня.

Она мотнула головой, зажмурившись, прижимая полотенце к животу, как щит.

— Девочка, — повторил тише, перестав сдерживаться, обхватил ладонями её бёдра с обеих сторон, настойчиво притягивая на полшага ближе. — Посмотри на меня. Мне нужно, чтобы ты сейчас открыла глаза.

Несколько секунд Лера сопротивлялась. Потом ресницы поднялись, и я увидел, увы, вовсе не стыд. Это была уверенность двадцативосьмилетней девчонки в том, что она некрасива, что шрам делает её тело отталкивающим, что мужчина, увидев это, потеряет к ней интерес.

Бывший муж наверняка приложил к этому руку, явно говорил ей что-то, ковырял эту рану словами, пока она не стала глубже самого ожога. С ним я ещё поквитаюсь, засужу, суку.

А пока…