Глава 70

— Боюсь, твоему отцу это не понравится, — сказал он, глядя в сторону.

— Так ты ему не говори, — невинно пожала я плечами.

— Ну, ты же понимаешь, что он мне за это платит.

— А я скажу тебе большое человеческое спасибо, если ты промолчишь, — похлопала я ресницами, засунув в карман его потрёпанных джинсов купюру.

Он усмехнулся.

— Считай, что меня здесь не было, красавица. Но увижу тебя рядом с ним ещё раз… — он с сожалением вздохнул. А потом исчез, словно его здесь и не было.

— Кто это был? — спросил Оболенский.

— Где? — непонимающе обернулась я.

— Мужик, что стоял возле столика, — занял он своё место напротив.

— А, этот. Да так, — отмахнулась я. — Спросил не скучаю ли одна.

— А ты одна или есть кто? — коснулся моей руки своими длинными фортепианными пальцами Оболенский.

— Жень, говори, зачем звал да я пойду, — освободив руку, подняла я за ножку бокал.

— За тем и звал, — вздохнул он. — Просто увидеть. Вдохнуть твой запах. Коснуться.

Его взглядом можно было топить ледники и вскрывать вены на запястьях.

Но я им переболела. И больше не верила ни этим лживым глазам, ни этим лживым словам. А говорить он умел.

«Малыш, одевайся теплее! Тебе ещё моих детей рожать», — сказал он как-то, перед тем как сделать предложение. И я не устояла. Я ему поверила. И была так счастлива.

А кто бы устоял? А кто бы не был счастлив?

Потом я услышала те же слова, сказанные им другой.

И потом, когда его уже посадили, я часто думала: а что на самом деле счастье? Иллюзия, в которой хочется остаться, закрывая глаза на её неправду? И стоит ли та правда тоски и уныния, в которые она нас толкает?

Боюсь, если бы Оболенского не посадили, я бы к нему вернулась. Тяжёлые наркотики, вроде любви, они, мать их, такие. На них сидишь плотно, не соскочить. Но я как-то смогла. Благодаря или вопреки. А вот та девчонка, с которой я его застала — нет. Она и в тюрьму к нему ездила, и…

— Эй, красавчик, — окликнула я рыжего у бильярда, распрощавшись с Оболенским.

Лис натирал кончик кия мелом, когда я подошла.

Оболенский снова вышел то ли отлить, то ли позвонить, посадив меня в такси.

Что бы он ни задумал, в первую встречу всё равно бы не сказал, поэтому смысла засиживаться не было. Ему надо было убедиться, что я приду, прощупать обстановку, закинуть наживку. Потом он нагрянет как снег на голову проверить заглотила ли я её.

А я остановила такси за углом и зашла в клуб с чёрного хода.

— Слушаю, свет очей моих, Эвита Александровна, — обошёл меня Лис и встал сзади, так и держа в руках кий.

И в шею, засранец, выдохнул так, что мурашки побежали по телу. И пахло от него сеновалом, в том лучшем смысле слова, когда хочется забраться на этот сеновал денька на три и не слазить.