Глава 2. Марина

Каникулы начнутся в середине июня. А пока дорабатываю, и мысленно готовлюсь к отпуску. Своей матери я сообщила, что развожусь. Не скажу, что она удивилась! Объяснив это тем, что «все мужчины делают это». Имеется ввиду — изменяют.

— Вот отец бы дожил до такого же возраста, неизвестно ещё, как бы он себя вёл, — добавила мама.

Я знаю, что это она — в утешение. И отец бы был верен семье! Как восприняли это родители Бори, не знаю. Да только не он им сказал. Даже тут избежал откровений! Всех сдала внучка, которую дети привезли погостить. Поставила их в неловкое положение и заставила объясняться. Хотя это была задача Бориса.

Ох, не могу я простить, хоть и убеждаю себя, что простила. Не могу, и всё! И то, что он затеял делить имущество, тоже не могу. Как будто какая-то дрянь в нём дремала до этого. И пробудилась внезапно, и теперь её уже не усыпить. Того Бореньки, которого я беззаветно любила, его больше нет. Он подавлен. А тот, кто сейчас здравствует, это — чужой для меня человек.

В дверь звонят. Я иду открывать. Полагая, что это — Дашута с Максимом. Она предупредила меня накануне, что зайдёт поделиться какой-то чрезвычайно важной новостью. И я уже рада! Надеюсь, поженятся. Ну, сколько можно, в самом деле, жить не расписанными? Или, ещё лучше — двойная радость, это детишки. Подарят мне внука! Я буду заботиться, помогать всячески и снова наполню свою опустевшую жизнь ярким смыслом.

Но взамен дочери я вижу Борю. И удивляюсь:

— Ты что здесь забыл?

Борис сторонит меня хмуро:

— Вообще-то, меня Дашка позвала, сказала прийти.

— Дашка? Тебя? — моё удивление длится.

— Да! — объявляет Борис, разуваясь. И на сей раз оставляя свою обувь в шкафу, за дверцей. Надеется, что Маркиза туда не залезет.

Я вздыхаю. Ну, что ж? Раз уж дочь так решила... К тому же, это лишь подтверждает, что новость серьёзная. В самом деле. Наверное, правда, беременность? И тогда я готова стерпеть даже присутствие Бори.

— Ну, проходи, — я бросаю его в коридоре, а сама иду ставить чай. Не для него, для семьи, которой он не является. Хотя, угостить его всё же, придётся. Так что, я вынимаю чашку, первую попавшуюся, добавляю к другим на столе.

— Ну... как дела? — вопрошает, войдя.

— Можешь подождать в гостиной, — бросаю.

Но он не уходит, стоит, руки сложил:

— Марин! Что, прям, так ненавистен?

Я хмыкаю:

— Не так. Ещё хуже.

— Ну, — усмехается он, — Ненависть — это всё ж, хоть какая-то эмоция, да? Это не равнодушие, уже хорошо.

Я, качнув головой, бросаю в чайник заварку, туда же чуточку клубничного варенья, припасённого ещё с прошлого года. Туда же немного брусники сушёной. Ой, и вкусный будет чаёк!

— Ну, понятно, — изрекает Борис, понаблюдав за мной немного, — Включила режим ожидания. А саму-то, небось, распирает?

— Борь, — отвечаю, — Мне силы нужны. Для суда.

— Ммм, — он качается, глядя, — Копишь, значит? Воевать будешь с мужем родным?

— Это не я начала, Борь, — выдыхаю.

— Но ведь ты подала на развод? — говорит.

— Но ведь ты не оставил мне выбора, — хмурюсь.

В этот момент в дверь звонят, прерывая дискуссию. К лучшему! Всё равно не добиться от него, ни правды, ни раскаяния. Будет опять говорить, что живёт один. А ведь я не пойду проверять. Мне не надо.

За дверью Дашута с Максимом. Лучезарные, яркие! Я принимаю дары в виде торта.

— Димка приехал? — интересуется Даша, снимая любимые кеды.

Я машу головой:

— Нет! А должен?

— Ну, конечно! — вздыхает она, — Я же ему позвонила.

— Дочь, — я беру её под руку, — Ты меня пугаешь. Скажи, у вас всё хорошо? Эта новость хорошая?

А сама так и кошусь на живот. По нему и не скажешь! Под футболкой и джинсовой курточкой не особенно видно. Незаметно кладу ей ладонь на живот и пытаюсь обнять.

Но Дашута меня отстраняет:

— Мамуль, жарко!

Помню, в детстве она была очень любвеобильной. Всегда подбежит, схватит сзади и кричит: «Обнимаськи, обнимаськи!». Вот также Катюша сейчас. А потом, лет в тринадцать резко так изменилась. Стала замкнутой и отстранённой. Словно случилось чего-то. Я даже думала, оно и случилось, но Даша молчит. Говорила с подругой её, и с учителем. Но мне их школьный психолог сказала, что это — подростковый возраст так выражается. Мол, девочка взрослеет. Из ребёнка в подростка превращается. Переходный этап.

Я и сама это знала, учёная ведь! Но только обидно было терять эту детскость в своих собственных детях. И знать, что она не вернётся. Для меня-то она так и осталась малышкой. И даже сейчас...

Мы не садимся за стол, ждём сына. Он приезжает минут через десять. Запыханный, взмокший:

— Прости, в пробку встрял! — произносит в ответ на упрекающий Дашкин взгляд.

— А где Татьяна? — интересуюсь с досадой.

— Так, с Катюхой осталась, — пожимает плечами Димка.

— Так брал бы обеих! — журю я его.

Он бросает взгляд на сестру:

— Так Дашка сказала, не нужно. Типа, новость серьёзная, а Катюха не даст обсудить.

Я оборачиваюсь к дочери:

— Ну, давай! Выкладывай новость свою.

Дашута улыбается загадочно, кусает губу. Ну, точно, беременна! Только чего ей Катюха мешать-то должна? Разговор предстоит не серьёзный, а радостный.

— Сперва чай! — провозглашает дочь и ведёт всех на кухню.

Мы пьём, угощаемся тортом. Разговор не идёт. Какой-то натянутый. Вопросы про то, как дела, не заменят того, что и стало причиной визита.

Наконец, когда чай выпит, остатки торта спрятаны в холодильник, а посуда вымыта. Мы собираемся в зале. Борис на диване, сын сбоку, на кресле. Макс сел на лутку, а Дашка стоит рядом с ним. Мне не остаётся ничего, кроме как сесть рядом с Борей. Не на пол же садиться? Но я сажусь так, чтобы оставить зазор между нами.

Дашка массирует плечи Максиму. Как будто ему предстоит сообщить нечто важное нам. А ему предстоит...

Макс встаёт посередине комнаты, мнётся, кашляет, а затем произносит:

— Э... Марина Дмитриевна, Борис Никитич. Димка! В общем, тут такое дело...

Дашка кивает, неотрывно глядя на него. И он, выдохнув резко, бросает:

— Мы с Дашей едем в Таиланд.

Повисает секундная пауза. Мы втроём переглядываемся. А затем Борис говорит:

— Ну! Отлично! Надолго?

Макс снова мнётся, глаза его мечутся, то вниз, то на Дашку. И он отвечает:

— На год, или... два.

У меня замирает в груди. Стука сердца не слышу. Однако каким-то образом умудряюсь сказать вслух:

— На год?

— Или два, — повторяет Максим с виноватой улыбкой.

Я перевожу взгляд на дочь. Но та выглядит решительной. И в ответ на мой взгляд произносит:

— Я знала, пап, мам! Что вы будете против. Потому и не стала вам заранее говорить. Макс работает дистанционно. Помните, мы в прошлом году ездили туда отдохнуть на неделю?

— Ну, — машинально бросает Борис.

— Ну, так вот! Нам там очень понравилось! Мы оформили визу рабочую. Макс будет в штате, он будет писать для них разные крутые штуки. А я тоже работу найду. Можно в сфере туризма, или буду учиться чему-то! Там столько курсов разных есть. Есть кулинарные, есть массажные...

— Подожди! — прерываю я дочь, — А где вы жить-то там будете? По отелям скитаться?

— Почему по отелям? — теряется Дашка, — Снимем жильё. Там жилищные комплексы целые, мам! С бассейном, с прачечной, с тренажёрным залом.

— Небось, же это дорого очень? — шепчу.

— Это недорого! Не дороже, чем у нас, уж поверь мне! Зато там столько всего интересного. Море, опять же!

Я смотрю на Дашуту и никак не могу уложить в голове. «Год, или два?». Непрерывно? То есть, они уезжают и больше сюда не вернутся? И как же я буду... без них?

— Так, подожди! — прерывает мои мысли Димкин голос. Тот сидит, закинув ногу на колено ступнёй и чуть ею подёргивая, — У Макса-то виза рабочая! А ты, каким боком?

Дашута вздыхает. И я понимаю, что нам сообщили не всё...

— Ну... в общем, — голос дочки дрожит, — Так вышло... Вы только не злитесь, хорошо? В общем, нужно было принимать решение оперативно. Ну, мы и решили с Максимом. Мы же давно уже вместе? А это повод достаточно веский. Короче... Мы с ним расписались.

Я даже слегка усмехаюсь. Словно шутку услышала. Но Дашкин взгляд убеждает меня, что это не шутка.

— Мам, пап, ну простите! — виновато тянет она.

— А как же..., — я не знаю, с чего и начать, — Как же свадьба? Свидетели? Платье белое, Даш?

Дашка в ответ опускает глаза:

— Ну, кого удивишь сейчас белым платьем? А мы там, ну, в Таиланде, устроим символическую церемонию. По их тайским обычаям. Ну, это потом, не сейчас.

Я ошалело смотрю на неё. Я себе представляла, как выдам дочь замуж. Как Борис поведёт к алтарю. Пускай мы к тому времени с ним будем уже и в разводе. Не важно! Ведь всё же должно быть взаправду, как положено, как завещано предками. Как было у нас...

— Мам, ну чего вы? Не рады за нас? — удивляется Дашка.

Нет, я рада, конечно! Что дочь предпочла умолчать о таком. Не пришла, не поставила в известность. Всё тихо, втайне, молчком. Как будто мы ей не родные...

— Не по-людски это, Даш, — отвечает Борис, — Вот так вот, как будто мы вам не родные!

Я удивлённо кошусь на него. Неужели, действительно больно? Не одной мне. И от этого легче немного...

— Вот я знала, что вы так воспримите! Потому и не стала говорить ничего! — Дашкина радость сменяется раздражением.

— Ну, да, втихомолку-то лучше, — кивает Борис, опуская глаза.

Он обижен! По голосу чувствую. И сама уязвлёно молчу.

— Да потому, пап! — машет руками Дашута, — Что вы с мамой стали бы настаивать на этой свадьбе. Чтобы всё «по-людски»! — кривит она губы, — Чтоб кучу денег потратить и пир на весь мир закатить? А зачем?

— Ну, не знаю, — бросает отец, — Как-то все люди так делают.

— А мы не все, пап! У нас всё по-другому! — стоит дочь на своём.

— Да я вижу, — болезненно хмурится муж.

Я вдруг понимаю, что в голове куча мыслей, но я не могу озвучить, ни одной из них. Просто не могу! Как сказать, что день свадьбы — это счастливейший день? Это — радость, которую ждёшь с нетерпением. Чтобы надеть белое платье и отправиться под венец. Чтобы мать с отцом благословили тебя в добрый путь, осветив его образом. Чтобы услышать, как кто-то всплакнёт за спиной, когда ваша семья узаконится. А потом — пить за вас, и кричать громко: «Горько!». И считать, сколько длится поцелуй молодых. Слушать добрые речи, напутствия. Видеть счастливые лица родни. Разве можно такого лишиться? Лишить всего этого нас?

Такая боль нарывает в груди. Я даже не думала, что будет так больно. Не от того, что не будет застолья. Не от того, что не будет родни. Просто... Дочка. Единственная моя дочь вышла замуж. Она вышла замуж, а я узнаю об этом постфактум.

— Ну, отлично! Спасибо за поздравления, — бросает Дашута и, развернувшись, идёт в коридор.

Макс виновато вздыхает:

— Простите.

— Да, чего уж, — смеётся Борис как-то горестно.

А Димка молчит напряжённо:

— Ты знал? — говорю ему, — Дима! Ты знал?

Сын глубоко тянет воздух в себя:

— Об отъезде, да. Но не о росписи. Я думал, что Макс сам уедет на год, поработает там и вернётся.

— А родителям ни словечка, — трогаю губы холодными пальцами.

— Не мой секрет, мам! Как я мог? — удивляется сын.

— И когда уезжаете, Даш? — кричит Боря.

Дочь, вернувшись в гостиную, трогает пальчиком раму картины. В детстве она, когда что-нибудь вытворит, тоже вот так становилась к стене и водила пальцем по обоям.

— В конце июня, — тихо бросает, — На остров Самуи. Там не жарко, хотя и дождливо в июне. Но палящего солнца не будет, а это уже хорошо.

— И билеты купили уже? — скорее не спрашивает, а констатирует голосом Боря.

— Да, — кивает Максим, — И жильё уже сняли заранее. Так что...

«Год», — повторяю в уме это слово. И пытаюсь представить себе, сколько это? Двенадцать месяцев, четыре сезона. И триста шестьдесят пять дней. Но ведь он сказал, год, или два? А два — это в два раза больше....

— Пойдём-ка, покурим-ка? — машет Боря парням.

Дашка садится ко мне на диван, тихо-тихо, как мышка. Занимая отцовское место, становится ближе ко мне.

— Мам, — говорит.

Я усмехаюсь болезненно. Что уж теперь?

Дашка, присев ещё ближе ко мне, и обняв, произносит чуть сдавленно, точно сквозь слёзы:

— Мам, ну ты будешь к нам приезжать! Вот на церемонию бракосочетания приедете с папой? Там и платье белое будет, там его напрокат можно взять.

— Напрокат, — повторяю я глухо. Своё то я шила. Потом берегла долго-долго. Пока его плесень не съела, когда нас соседи залили. Вот и брак мой разъела беда...

— Мам, ну чего ты? Обиделась? — тянется Дашка ко мне.

Я машу головой, подавляя возникшую боль. Запирая её на замок. Я должна собрать волю в кулак и быть счастлива.

— Нет, просто... Так неожиданно всё, — улыбаюсь я дочери, глажу её по щеке, вытираю её слёзы. И свои пусть бегут. В самом деле, ну что я страдаю? Ведь всё хорошо. Всё у нас лучше некуда.