Глава 11. Борис

В один из обычных на вид вечеров, мы лежим с Лидой и смотрим кино. Моя рука так привычно блуждает под маечкой Лиды, то сжимая, то отпускаю её правую грудь. Она безразлична к моим поглаживаниям. Впрочем, как и сосок. Он вялый какой-то, безжизненный.

Я с ностальгией вспоминаю прежние времена! Наверняка, при подобном раскладе мы бы с Лидой уже обжимались? Она бы сидела на мне, а я бы мял и сосал её груди…

— А где похоронен отец? — уточняю.

Она, потянувшись, роняет:

— Да чёрти где! На Алабушевском.

— Ммм, — я мычу. Интересно, а что же она делала на Троекуровском? Хотя я и знаю ответ! Навещала Петра.

Я решаюсь, когда бестолковый сюжет прерывает ещё более бестолковая рекламная пауза.

— Лид, я давно собираюсь спросить у тебя кое-что.

Лида лежит, не встаёт. Ковыряет в носу.

— Ты любила его? — говорю.

Она хмыкает:

— Папу? Не знаю. Как можно любить того, кто тебя не растил…, — начинает она.

Я её прерываю:

— Петра! Я имею ввиду, генерального.

Повернув ко мне голову, Лида вздыхает:

— Странный вопрос, Борь. А что?

Я набираю в грудь воздуха, чуть привстаю на локте:

— Хочу знать!

— Ну, — она тоже садится, заправив грудь в маечку, — Я не знаю…

— Не знаешь? — пытаю, — А ну, посмотри мне в глаза!

— Прекрати! — Лида отводит мою руку в сторону, — Борь, ну чего ты пристал?

— А того! Что с тех пор, как он умер, тебя не узнать! Повторяю вопрос: ты-любила-его? Или нет?

«Или нет», — звучит так, будто я подсказал ей ответ. И молю её мысленно: «Просто скажи: «не любила», — и мы тут же замнём эту тему. Ты ляжешь ко мне под бочок, и я продолжу ласкать твои сиськи.

— Какая разница, Борь? — отвечает она с таким видом, как будто я действительно спросил какую-то ересь, — Человек умер! Его больше нет!

Я вижу в её глазах слёзы. И это — последняя капля! Вот он — настоящий ответ.

Сбросив на пол подушку, я выползаю с дивана, и иду на балкон покурить. Спустя пару минут она появляется.

— Знаешь, — бросает, — Мне, наверное, стоит у мамы пожить.

Я так и замираю с сигаретой в руке:

— Ах, вот так, значит? Значит, ты меня бросаешь? Уходишь?

Закрыв глаза, Лида прислоняется к балконной двери. Вид такой, словно наш разговор утомил:

— Мне тяжело, Борь. Неужели, не видишь?

— Ах, это тебе тяжело? — удивлённо я тычу в неё сигаретой, — А мне? Мне, по-твоему, как? Видеть вот это вот всё? — обвожу её взглядом, — Ты давно на себя в зеркало смотрелась? Ты перестала следить за собой! Ты ходишь, как… Чёрт знает что! У нас секса нормального не было…

— Секса?! — взрывается Лида. Плевать на соседей. Пусть слушают! Что уж теперь? — Тебе только секс от меня и нужен! Вот поэтому я ухожу!

— Мне?! — я надрывно смеюсь, — Только секс?! Я ради секса, по-твоему, бросил жену?

Лида кричит, глядя прямо в глаза:

— Я тебя не просила!

Меня как ушатом воды из колодца…

— Не просила?

Она понимает, что эта фраза была, возможно, лишней. Но правда вырвалась наружу помимо её воли. И уже ничего не поделать. Она прозвучала. Она не просила меня уходить из семьи.

— Я пять лет ждала, Борь, — добавляет она, — Просто перегорела!

— И поэтому ты замутила, сначала с доставщиком пиццы, потом с генеральным? А всех ли я знаю, Лидунь? — говорю.

Она снова закатывает глаза утомлённо. Эта привычка уже стала нормой. Как и «динамо» в постели. Как и её внешний вид.

— Я уже попросила прощения за это, — тихонько роняет, — Уже искупила вину.

— Искупила? И как же? — саркастически хмыкаю я.

Лида смотрит, её идеальные брови меняют дугу:

— Человек умер, Борь. Разве этого тебе недостаточно?

— Мне? — удивляюсь, — Достаточно! Мне-то чего? Это ж ты виновата! Искупила она, как бы ни так…

— В смысле, я? — упирается в дверь.

А я упираюсь в неё своим взглядом. Пригвождаю им Лиду к стеклу:

— В прямом смысле, дорогая моя! Ведь если бы не твоё враньё, то он был бы жив. И ничего этого не было бы!

Она ошарашена. Только ротик слегка приоткрыт. Удивлённо так, вопросительно.

— Да! — поражаюсь её несогласию, — А как ты хотела? Нужно платить по счетам. Ты убила его своей ложью! Это ради тебя он напился виагры, и выпил спиртного тоже из-за тебя.

Меня уже не остановить, и я несусь на полных парах. И сам понимаю внутри, что это — излишне. Но ничего не могу с собой сделать! Меня поражает роль жертвы, которую Лида взяла на себя. Этакая Мария Магдалина, раскаявшаяся грешница.

— Искупила она, — едко хмыкаю, — Жене его скажи и детям, что ты искупила! И спасибо скажи, что я зад твой прикрыл.

Обойдя меня, Лида бросает:

— Пошёл ты!

И уходит вглубь комнаты. Я, докурив, ещё какое-то время стою, прихожу в себя после сказанного. Н-да! Дипломат я от Бога. Как там Гриша учил? «Не давить», «не лезть с расспросами, как мент на допросе». А я полез! Я не просто полез, я ещё и приговор ей уже вынес.

В зал ныряю раскаянный. Думаю, что предпринять? И как сгладить углы, которые сам обозначил?

Только Лида уже собирает пожитки. Она и привезла-то всего ничего! Словно собиралась здесь задержаться на время, не более. Я думал, квартиру купить нам двоим. Ну, как было ещё до всего! Чтоб с нуля начать вместе. И тоже не сильно обжился.

— Лид, прекращай, — становлюсь я напротив.

Она выглядит… Не злой, и даже не сильно расстроенной. А какой-то смиренной. Словно ждала, что я выгоню.

— Лид, ну, хватит! Прости, слышишь? — приседаю на корточки, чтобы увидеть глаза.

Лида, сглотнув, отвечает:

— Я не злюсь, Борь. Ты прав! Я сама виновата. И я никак не могу себе это простить.

Я иду на попятную:

— Нет! Ты ни в чём не виновата, Лидунь! Так случилось. Люди умирают. Ну, не сейчас, так потом. Он бы умер всё равно, Лид!

Она замирает и машет головой отрицательно:

— Ничего уже не будет у нас, как прежде, Борь. Ничего!

— Почему? — не могу я понять, — Ведь сейчас ничего не мешает, Лид? А? Я вот-вот разведусь! Отсужу у Маринки ещё полквартиры. Купим хорошую нам, на двоих. И будем жить дальше, Лидунь! Ну, чего ты, малыш? Я же просто ревную.

Я пытаюсь обнять, притянуть к себе за руку. Только Лида так морщится, словно от боли. И, как обычно в последнее время, бросает:

— Не надо, Борь. Ну, не надо!

— Я тебе неприятен? — мои руки опускаются, взгляд от обиды мутнеет.

— Нет, — машет Лида, и пряди волос бьют её по лицу, — Это не правда, Борь! Просто… Не знаю, — садится она на диван, — Я не знаю сама! — закрывает ладонями веки, — Просто каждый раз, когда ты рядом, когда ты пытаешься, ну… В общем! Я слышу и вижу… его. Ну, Петра. Не тебя. Он мне снится ночами, Борь, понимаешь? Его взгляд пустой. Его глаза остекленевшие. Я не могу с этим жить. Я с тобой не могу больше спать! Ничего у нас больше не будет.

Слова льются из неё скороговоркой. Словно плотину прорвало. Молчала-молчала, и тут на тебе.

— Ну, — я тоже сажусь на диван, между нами пространство, — Лидунь… ну, — тяну воздух сквозь сжатые зубы, — Если тебе нужно время, то я тебе дам! Сколько скажешь. Хочешь, месяц? Или… не знаю, два? Сколько нужно! Побудь одна, поживи у матери. А хочешь, квартиру сниму тебе? Лид! Только не надо вот так, слышишь? Мы же с тобой не чужие друг другу?

Моя рука тянется к её руке. Та лежит на диванной обивке. Но Лида её убирает, опять закрывает ладонями веки. И плачет, мне кажется.

— Борь, мне так больно, так плохо. Если б ты знал!

Я сползаю с дивана, как червь, опускаюсь на корточки возле. Смотрю на неё снизу вверх:

— Чем помочь, а? Лидунь! Ну, скажи! Я всё сделаю.

Я и правда, готов сделать всё. Готов ждать сколько угодно. Хоть год! Готов перестать заниматься сексом, а только дрочить на неё. Готов раскошелиться…

— Хочешь, к психологу сходим? Ну, или сама сходи. Поищи хорошего, и всё вот это ему расскажешь, — подумав, решаю добавить, — Ну, или ей, — мало ли! Вдруг у Лиды взыграет былое, ретивое. Господи! Хоть бы взыграло опять. Пусть изменит. Изменится. Снова вернётся такая, какой я её полюбил. И люблю. И, наверное, буду…

Но она отрицательно машет. Отводит ладони от глаз. И я вижу, они ещё мокрые. Губы припухли слегка. Нос чуть-чуть покраснел.

«Господи», — думаю я, восхищённо любуясь, — «Создал же бог такую красоту». И не могу оторвать от неё взгляда. А она утирает горячие щёки.

— В любом случае, мне сейчас лучше уйти, — говорит.

— Я тебя не пущу! — поднимаюсь, — Сейчас! И вообще.

Вспоминается Гришино. Как он там говорил? Когда за долгое время впервые хвалил меня, якобы я трезво мыслю. «Не каждый способен так трезво оценить ситуацию и дать человеку пространство. Многие начинают паниковать, душат вниманием или, наоборот, уходят в обиженное молчание. А ты, похоже, реально понимаешь, что насильно мил не будешь».

«Насильно мил не будешь», — лихорадочно думаю я, наблюдая за Лидой. Не насиловать же её, в самом деле? Не приковывать наручниками к батарее? Но и пускать её тоже не хочется…

— Борь, я уйду всё равно, не сейчас, так потом, — отвечает она.

— Насовсем? — уточняю.

Она пожимает плечами:

— Не знаю.

— Ты хоть что-нибудь знаешь?! — трясу я руками, — Как можно так, Лид? Я же живой человек!

«В отличие от твоего Егорыча», — так и хочется вставить. Но я оставляю за кадром. Мне кажется, она итак поняла.

— Я тоже, — роняет она.

Наблюдая, как Лида складирует вещи в спортивную сумку, с которой кочует туда-сюда уже который по счёту раз. Я не спешу помогать. Но и отговаривать не берусь. Просто хочу уточнить:

— Ты любила меня? Хоть немножечко?

А сам закрываю глаза, боясь услышать её откровенное «нет». Уж слишком она откровенна сегодня. Что Лиде не свойственно.

«Если скажет «не знаю», убью», — клянусь сам себе. Но она отвечает, задумавшись:

— Кажется, да.

— Кажется? — хмыкаю я. Когда любят, не кажется. Там ты уверен на все сто процентов! Как я.

— Я не уверена в принципе, что способна любить, — отвечает она. И вот этим меня добивает. Сажусь на диван, закрываю ладонью лицо. Не поспоришь! Хотел бы поспорить с озвученным фактом, но не могу.

Да, похоже, я сам рисовал её образ в своей голове. А она оказалась совсем не такой на поверку. Я рисовал себе чувство, взаимное. Страсть безразмерную, которой не видно конца. Я конкретно подсел на неё, на безбашенность, сладость, порочность всего, что мы делали вместе. Я за эти пять лет с ней в постели, прожил целую жизнь.

— Лид, — глухо стонаю в ладонь, — Я люблю тебя, слышишь?

«Ты сейчас как бомж, который стоит у магазина и ноет: "дайте мне водки, а то мне плохо"», — вспоминается фраза Гришани. Да, я как бомж! Ты доволен? Как бомж! Я прошу, умоляю и клянчу любовь у той женщины, которая только что сама призналась в том, что не знает, способна ли…

— Борь…, — слышу её слабый голос. И не могу поднять глаз на неё. Просто не могу! Потому, что в них слёзы. Слёзы раскаяния, боли, желания быть рядом с ней. Быть с любой! Пусть с такой, незнакомой, подавленной. К чёрту? Зачем я вообще начал этот допрос? Какого же хрена мне не жилось спокойно?

— Лид, ну останься! — мой голос как стон, я качаюсь, взад-вперёд, готовый сорваться и броситься в ноги. Лишь бы только она не ушла…

— Я…, — отвечает она, — Не могу. Борь, прости!

И уходит. А я продолжаю качаться, как маятник. Сглатывать слёзы, которые льются постыдным ручьём по щекам.

Ну в кого ты меня превратила? Я — тряпка. Слабак. Я — терпила! Я жил для тебя все семь лет. А теперь? Для кого мне жить дальше?

Когда входная дверь хлопает, я остаюсь в квартире один на один со своим измученным, истерзанным самосознанием. Я уже не осознаю себя, как нечто отдельное, цельное. Просто кусок человека. Безжизненный, жалкий кусок…

Свернувшись калачиком на том самом диване, где мы с Лидой лежали всего лишь какой-то час назад. Уткнувшись лицом в ту половину подушки, на которой лежала она… Я дышу! Я вдыхаю. И слышу запах её волос, аромат её кожи. Естественный, жаркий, слепой аромат. Я её отпустил. Добровольно. Я выгнал её. Я — дурак! Я — безумец. Так мне и надо.