Глава 9. Лида

Сегодня на мне маленькое чёрное платье. Коко Шанель бы гордилась мною! Черные босоножки и очки, тоже чёрные. Из белого — только цветы. Мне почему-то казалось, что они непременно должны быть белыми.

Здесь, на кладбище, тихо. В этот час — никого. Разве что сторож. Как говорится, «живой уголок» — домик сторожа! По сравнению с тем, как тут было, когда хоронили Петра, это — просто затишье. Даже группа рабочих, которые ставят неподалёку надгробие, мне не мешают. И я нахожу его сразу! Такой же большой и тяжёлый, как сам. Серый камень, гендир в полный рост, за столом. Увековеченный в камне портрет настолько же реалистичен, как если бы он смотрел в зеркало. Да! Что называется, были бы деньги…

Я трогаю камень. Нагрелся на солнце. И Пётр как будто живой!

— Ну, привет, Петенька, — тихо шепчу. И опускаю цветы на надгробие. Правда, там лежат ещё два букета. Но мой выше всех, — Ты прости меня за фамильярность. Я при жизни тебя никогда не звала просто так.

Опускаю глаза, словно стыжусь его взгляда. Мне кажется, Пётр Егорыч действительно здесь. Хотя, сорок дней уже минуло. Но! Что-то большее, чем просто портрет ощущается в камне. Усы и глаза. Он такой, каким был. Такой, каким я запомнила его. И буду помнить всегда…

— Ты прости меня, ладно? За всё, — вытираю слезу со щеки. И сжимаю платочек в ладони.

Мне кажется, Петя не злится. Ведь я ни при чём? Ни при чём!

Сбоку слышится цокот чужих каблуков. И позади возникает фигура. Я чувствую телом, что здесь, возле Пети, теперь не одна. Но не рискую обернуться. Словно преступница, которая попалась с поличным! Но что я такого сделала? Разве же я не могу навестить своего начальника после смерти? Разве это преступно, горевать по нему? Он ведь действительно был очень добр и щедр.

— Хорошо получился, не правда ли? — слышу я женский голос.

Обернувшись, я всё-таки вижу её… Вдову Петину. Лизу. Я не видела её с похорон. А ещё до похорон, того больше. Правда, даже не похоронах было трудно узнать её. Но я всё списала на скорбь! Подойти не решилась. Не решилась афишировать наше знакомство. Да и Лизавета Андреевна на меня не смотрела. Кто я такая? Никто.

А сейчас замечаю мельком. Сразу всё! То, как сильно осунулась. Как постарела. Каким морщинистым, серым, утратившим лоск, стало её лицо. Нет, стиль безупречен! Как и раньше. Но жизнь словно высосала из неё все силы. Неужели, смерть мужа? Или же, жизнь рядом с ним…

— Да, очень похож, — говорю.

Она вздыхает и ставит в изножье корзину с белыми лилиями. Очень красиво! Но я не решаюсь об этом сказать.

— Он любил белый цвет, — произносит отрывисто, и, верно, заметив мой букет поверх остальных, добавляет, — Ты знаешь?

Я киваю. Я знаю о нём слишком много, пожалуй! Знаю его предпочтения, в еде и напитках. Знаю даже, в какое время он ходит в туалет. Какие лекарства принимает. У меня на компьютере был распорядок, чтобы он не забыл! Знаю, в каком именно месте болит его шея, куда нужно давить, чтобы это прошло. Я бы, наверно, могла быть хорошей женой для него? Но вот этого я никогда не узнаю…

— Скажи мне, он умер счастливым? — этот вопрос в её исполнении звучит как-то буднично. Так что мне не сразу удаётся уловить его истинный смысл. Я собираюсь ответить: «Надеюсь, что да», но осекаюсь…

— Что… простите? — смотрю на неё вопросительно.

Лиза на полголовы ниже меня. По сравнению с Петей, наверно, и вовсе букашка? Интересно, а как они делали «это»? Если даже мне было сложно порой.

Она даже не смотрит в мою сторону! Её взгляд устремлён на него. А его взгляд… Его очень трудно понять. Он смотрит на всех, и ни на кого, одновременно.

— Я ведь знаю, что ты была с ним в тот последний момент его жизни, — продолжает она говорить. А у меня сейчас ноги подкосятся…

— Я не…, — пытаюсь я опровергнуть гипотезу. Ведь это всего лишь гипотеза? Не могла же она раскопать?

— Да не бойся! — смеётся, не глядя, — Я не стану заявлять на тебя. Зачем мне это?

Я стою, тиши воды, ниже травы. Так охота исчезнуть. И зачем я только решилась сюда прийти в этот день? Как будто судьба привела добровольно.

Какая-то птичка садится на Петю, точнее, на памятник Пете. Чирикает звонко и машет хвостом.

Я упорно молчу, и она продолжает:

— Просто хотелось бы знать, что он чувствовал в тот момент? Каким было его последнее слово? Что он сказал, перед тем, как умереть?

Эти вопросы звучат риторически. Она как будто обращается не ко мне, а к нему. Только я вспоминаю, как Пётр Егорыч, сграбастав широкой ладонью бедро, насадил глубоко-глубоко, так раздвинув меня, что я охнула, вскрикнула, жарко забилась на члене. А он прошептал: «Никому не отдам». Крепко обнял меня на прощание. А потом, пока я приходила в себя после самого сладкого в жизни оргазма, он уже отошёл в мир иной…

— Н-да, — произносит вдова. Она уже извлекла электронную сигарету и закурила её, продолжая глядеть на того, о ком речь, — Вот так проживёшь с человеком всю жизнь. Нарожаешь детей, а он умирает с какой-нибудь шлюхой.

Я, сцепив кулаки и сжав зубы, стою, ожидая, что дальше. Ударит? Толкнёт? Или просто уйдёт, плюнув в морду? И будет, наверно, права! И я не побегу следом за ней и не стану препятствовать этому. Я заслужила такое к себе обращение. Ведь даже Петя меня называл…

От горечи этого сердце пылает в груди. Ведь он не всерьёз? Он же просто хотел проучить меня, правда? Они вместе с Борей хотели меня проучить, наказать. И наказали! Ничего не скажешь. Поощрили сперва, а потом наказали. И Борис стал свидетелем сцены, которую я так упорно пытаюсь забыть.

— Знаешь, а ведь по-хорошему я должна тебе спасибо сказать, — продолжает она неожиданно, — За то, что отправила Петьку туда! Неизвестно ещё, сколько бы лет он мучил меня.

Я кошусь на неё. Что она имеет ввиду? Пётр Егорыч, хоть и был не из робкого десятка, но рукоприкладством не занимался. По крайней мере, со мной.

— Нет, ты не думай! — спешит сообщить, словно слышит меня, Лизавета, — Он не бил, не скандалил. Он просто гулял. Жил своей жизнью. Не отпускал меня. Как у него получалось, сама не пойму? За столько лет выжал все соки. Смотри же, во что он меня превратил!

Я не смотрю, только ей и не надо. Она опять словно ему демонстрирует это.

— Была же красивая баба! Вся высохла. Любила его, несмотря ни на что. Бывало, обнимет, и кажется, любит. А после опять узнаю, что он девку нашёл. Я столько раз думала, брошу! — сквозь зубы шипит, — А он бросил меня, даже тут обскакал.

Я кусаю язык, чтобы не сболтнуть, что-нибудь, вроде: «Сочувствую». Как неуместно любое из слов будет выглядеть прямо сейчас.

— Если жить без любви, то и денег не надо, — завершает она монолог, — У меня этой самой любви было мало, видать, раз другим не хватило? А он был так щедр, что дарил её всем. Всем, кроме меня!

Я была не готова к таким откровениям. Мне и жалко её, и охота воскликнуть:

— Денег тебе не надо? Любви тебе хочется! Так живи на гроши, на зарплату живи. В комнатушке, с великовозрастным сыном и матерью. Жри бутерброды с «бумагой», которую можно считать колбасой. И одевайся в бюджетных магазах! Посмотрю я на тебя через полгода такой жизни, как ты запоёшь?

Но я молчу, глаза опустила. Даже на Петю не решаюсь взглянуть. Впервые мы стоим вот так, втроём, что называется. Странно и страшно. И грустно, и всё одновременно.

— Ладно, чего уж теперь? Я тебя не виню, — говорит Лизавета, — Откажись ты, была б дура дурой! А так, и ему хорошо, и тебе. А уж мне-то… И вовсе.

Последняя фраза звучит непонятно. Как будто она одновременно рада, что муж наконец-то оставил её. Но в то же время его обвиняет за это. Мне кажется, она и сама ещё не определилась.

Закрыв глаза и опять ощущая, как слёзы скопились под веками, я произвольно роняю:

— Простите.

— Ты что ли ноешь? — смеётся она, — Только не говори, что любила его по-настоящему.

Я оставлю вопрос без ответа. Скучаю! Так сильно. Я даже не думала, что буду так скучать. Что, войдя в кабинет Петра Егорыча, и почувствовав запах, я безвольно опущусь на его кресло, закрою глаза и проплачу вот так целый час. Что, увидев уведомление на экране о том, что ему нужно принять лекарство для печени, я машинально достану его. А затем опрокину стакан…

Я и сама не пойму, что со мной происходит. Как будто лишалась какой-то немыслимой части себя. Это я умерла в тот момент вместе с ним. И теперь я как будто другая.

Я ощущаю пожатие у себя на плече. Это рука Лизаветы сжимает. Несильно, но требовательно! Поднимаю лицо, вижу взгляд серых глаз. Он задумчиво бродит по мне сверху вниз. Изучает лицо, чуть распухшие губы. Я подняла очки на лоб, вместо ободка. Так что теперь трудно скрыть, что я чувствую.

Рука Лизаветы, отпустив моё плечо, замирает и неожиданно резко и хлёстко бьёт меня по лицу. Раскрытая ладошка причиняет не боль, а какое-то жжение. Я, обалдевшая от такого «манёвра», хватаю воздух разинутым ртом. Ладонь Лизаветы Андревны, как будто жалея, ложится на щёку, которую только что била. Кожа под ней продолжает гореть. И она отпускает её, нежно гладит костяшками пальцев. И теперь мне вообще ничего непонятно. Верхний палец скользит по скуле резко вниз. Наконец отступает.

— Спасибо тебе, — говорит, — И будь счастлива!

Последнее слово звучит так, словно это приказ. Словно я не могу её ослушаться. Скажи эта женщина встать на колени, я встала бы. Даже боюсь обернуться, чтобы посмотреть ей вслед. И смотрю лишь, когда она уже возле ворот. Наблюдаю, как фигура вдовы исчезает за каменной створкой ограды.

Поднимаю глаза на Петра. Он всё также глядит, с чуть ехидным прищуром. Как будто меня упрекает! Того и гляди, погрозит.

— Я не хотела, — машу головой, — Чтобы ты…

Птичка, опять сев на Петю, свистит своим клювиком, машет хвостом. Словно это он сам воплотился в таком неожиданно мелком обличии. Если бы я представляла его в роли животного, то скорее, медведя. Ну, или слона! Но не такой миниатюрной пичужки.

В моей сумочке есть горстка семок. Люблю иногда пощелкать! Я вынимаю пакетик, осторожно, так, чтобы её не спугнуть. Развернув, высыпаю в ладонь и тяну её птичке. Та не решается сесть. Думает, я её съем? Вот глупышка! Я сыплю ей семечки возле надгробия. И не спеша ухожу. Обернувшись, спустя шагов десять, вижу, что мелкая всё-таки спрыгнула с камня и принялась за еду.

Про себя улыбаюсь: «Пока, Петь! Приснись мне, пожалуйста, как-нибудь».