Вересковая кошка

Метель стучалась в окна, завывала рассерженной банши, рвалась в дом. Сидевший у очага мужчина на миг прислушался к плачу зимнего ветра и подбросил в огонь два полена. Все лампы были погашены, и небольшую комнату освещали лишь отблески огня. Дрожащие блики плясали на тёмных стенах, складываясь в причудливые узоры, яркие языки пламени весело облизывали поленья, похрустывая смолистым деревом.

Мужчина вздохнул и расслабленно раскинулся на мягкой шкуре. Снежные демоницы в такие ночи бродят по дорогам, заглядывают в окна домов, и не приведи Господь откликнуться на тихий стук в двери. Уведут, закружат, завьюжат, и лишь по весне наткнётся случайный охотник на объеденный падальщиками труп… Хотя инквизитору ли бояться нечисти?

Он подбросил ещё одно полено в очаг, плеснул в стакан чёрного густого вина из початой бутылки. Расстегнул две пуговицы на белой рубашке. Горько улыбнулся, глядя в пламя льдисто-серыми глазами. Сегодня он может позволить себе отдохнуть. А она… она, как и в прошлое, и в позапрошлое полнолуние, не появится. Его страсть, его наваждение, его враг, его любовь. Его ведьма.

Инквизитор отхлебнул глоток терпкого вина, рассеянно глядя на танцующие в камине языки огня. Шрам на щеке мужчины, проходивший через уголок рта, из-за чего на лице навеки застыла саркастическая усмешка, не портил его. Наоборот, подчёркивал мужественную красоту своего обладателя, наделяя его каким-то дьявольским магнетизмом. Лавеллан де Марр, Верховный инквизитор Севера, никогда не был обделён женским вниманием. Многие трепетали рядом с ним. И лишь одной удалось завладеть его сердцем.

Лавеллан поставил стакан с недопитым вином на пол и сделал глубокий вдох. В висках давило, глаза наливались свинцом. Сколько он уже нормально не отдыхал? Месяц, два? Мысли метались, как мыши в сарае, снова и снова возвращаясь к ней. Дьявольская приспешница, бесова дочь. Любимая… Перевёл взгляд на мозолистые, привыкшие к мечу ладони. Сколько жизней оборвали его руки? Скольким ведьмам ещё предстоит погибнуть от них? Инквизитор резко поднялся, шагнул к стене, на которой висело простое деревянное распятие, упал перед ним на колени.

– Всё во имя Господа нашего, да славится Имя его, – сорвалась молитва с губ мужчины.

В этот раз он молился не о том, чтобы вся богопротивная ересь исчезла из этого мира, и не о том, чтобы пагубная страсть, разъедающая его душу, наконец покинула её. Лавеллан молился о ней. О своём враге и единственной любви. О зеленоглазой Вересковой кошке. О Марион.

Сгорбившись, точно вся тяжесть грехов мира легла на его плечи, Верховный инквизитор прошёлся по комнате. Перед глазами, как сейчас, ярко горел костёр, а из пламени неслось проклятие:

– Пусть каждый из вас встретит свою ведьму!

Их было пятеро. Полный «кулак». Четверо молодых, совсем неопытных, и пятый – руководитель группы, Эрик де Эвереро, инквизитор со стажем, люто ненавидящий ведьм. Им повезло в тот злополучный день: как ведьма ни путала следы, как ни пыталась навести морок, Эрик шёл по следу, словно гончий пёс. Они нагнали её у болот, спутали заклинаниями. Сильна была колдунья, ох, сильна. Рвалась из магических пут диким зверем. Но от полного «кулака» не убегал никто. Споро натаскали хвороста, магистр де Эвереро, открыв Священное Писание, прочёл несколько молитв, очищающих чёрную душу ведьмы от скверны. И поджёг костёр. Она больше не пыталась вырваться. И не кричала, даже когда пламя начало лизать её босые ноги. Лишь выдохнула, заглянув перед этим в глаза каждому из убийц, последнее проклятие. Одно на всех. И амулеты не спасли, даже не среагировали на слова колдуньи. Кто же знал, что любовью тоже можно проклясть? Лучше бы она пожелала им подохнуть в страшных мучениях…

Магистр де Эвереро стал первой жертвой проклятья. Однажды в замок привезли худенькую темноволосую девушку. Кто-то из соседей донёс, дескать, заломы на пшеничном поле сделала да на корову порчу навела, чтоб та кровью доилась. Девушка не плакала, не просила пощады, не проклинала. Стояла, опустив чистые голубые глаза в пол, зябко кутаясь в рваное платьице.

– Имя? – властно потребовал Эрик, разглядывая молодую ведьмочку. Он сразу ощутил в ней силу, необходимости в допросе уже не было. – Как твоё имя?

– Кама, – тихо прошептала она.

– Откуда ты родом? Известно ли тебе, в чём тебя обвиняют? – продолжил инквизитор.

Ведьмочка выпрямилась, ответила резко, почти зло:

– К чему лишние вопросы? Вы и так всё знаете обо мне! Начинайте пытать тело и оставьте в покое душу!

Эрик медленно надел кожаные перчатки и заявил, что сам побеседует с подозреваемой. Глаза его горели знакомым фанатичным блеском. Но что-то пошло не так. Из допросной он вышел задумчивым. Потребовал оседлать коня и умчался, приказав не трогать подозреваемую до его возвращения. Вернулся не один. Притащил с собой толстуху, жену того самого соседа-доносчика. Женщина, упав на колени и поцеловав распятие, прилюдно призналась в клевете. Дескать, сын стал засматриваться на хорошенькую соседку, а та бедна, как церковная мышь, и не может быть парой её мальчику. Вот и написала донос. А заломы? Так сама узел завязала, всё, чтобы слова вес имели. Лавеллан не понимал, почему де Эвереро так поступил, ведь инквизитор в магистре давно уже стал главнее человека.

Не понял, как и остальная тройка их «кулака», почему Эрик лично снял оковы с Камы и объявил, что скверна не коснулась её души. А утром в замке не было ни магистра де Эвереро, ни юной ведьмочки. Лишь обережные амулеты сиротливо лежали в комнате бывшего инквизитора. Де Марр случайно столкнулся с ним в забытом Богом захолустье несколько лет назад, и едва узнал в ещё крепком седовласом мужчине магистра де Эвереро, а в его жене – ту самую темноволосую ведьмочку. Тогда он уже не мог выдать бывшего инквизитора. Лишь спросил:

– Почему?

– Я не поверил, что она – ересь, – произнёс Эрик в ответ.

Лавеллан понимал его. Уже понимал. Дороги судьбы развели его с первым «кулаком», проклятие до поры щадило. Лишь трижды за эти годы, читая донесения, он натыкался на знакомые имена инквизиторов. Тех, кто был с ним и магистром в том день. Орес пытался устроить побег осуждённой на сожжение ведьме. Сгорел на одном костре с ней, как пособник. Редьяра братство отыскало в небольшой деревушке у подножья гор. Жил с местной знахаркой. Был убит, когда бросился на защиту своей возлюбленной и новорождённого сына. Маттео пропал без вести. Лавеллан подозревал, что, как и Эрик, бывший друг тихо жил теперь в глуши со своей возлюбленной. Его самого проклятье настигло последним.

Де Марр вновь отхлебнул вина, прислушался к бормотанию вьюги за окном. Где она сейчас, его Вересковая кошка, его ведьмочка? Как глупо, что он ждёт её в этом заметённом снегом старом доме, надеясь, что она придёт. Она никогда не приходит. В отличие от него Марион помнит, что они – враги.

Лавеллан навсегда запомнил их первую встречу. Братство узнало о тайном месте Силы ведьм и в одно из полнолуний явилось туда в составе десяти «кулаков», чтобы очистить землю от скверны. Ведьмы не ожидали нападения. Танцующие в лёгких полотняных сорочках вокруг костра, беззащитные, красивые… Большая часть их была убита в первые же минуты. Остальные попытались спастись бегством. Де Марр даже не спрыгнул с верного вороного. Когда крики последней ведьмы стихли, бросил подчинённым:

– Уходим!

Сам задержался на минуту, чтобы окинуть удовлетворённым взором поляну, на которой теперь изломанными куклами лежали женские тела. Его внимание привлёк тихий шорох в зарослях вереска, окружавших поляну. Дурацкое растение! И аромат его, тонкий, медовый… будь он проклят! Инквизитор спрыгнул с коня и, обнажив меч, занёс его для удара. И столкнулся с пронзительно зелёным взглядом. Рыжеволосая ведьмочка припала к земле, словно кошка. Смотрела на него в упор, и в бездонных глазах плескался океан.

Лавеллан не мог отвести взгляда, чувствуя, как эти зелёные глаза переворачивают душу. И языки пламени в них, словно не отражение костра, а отблески стихии, безжалостно сметающей всё на своём пути, испепеляющей, и одновременно согревающей того, кто сумеет подчинить её себе. Один взгляд зелёных глаз. Один-единственный, заставивший ожить закаменевшее сердце сурового инквизитора. Мир исчез, сузился до них двоих, перестал существовать на несколько коротких, томительно долгих мгновений.

Де Марр смотрел в глаза рыжей ведьмочки и видел в них вечность. Блики огня в зелёных глазах. Тепло и свет, огонь и зной, холод и мрак, лёд и горячий пепел пожарищ. А когда обречённая ненависть в них сменилась смятением, понял, что нашёл свою ведьму. И шагнул в эту бездну.

– Магистр, что-то не так? – окликнул его один из инквизиторов. – Кого-то нашли?

– Всего лишь кошку, – отпуская вереск, крикнул он в ответ. – Рыжую кошку.

– А, эти твари к ведьмам льнут, – успокоено кивнул любопытный. – Поехали, что ли. Жрать охота…

В следующий раз он встретил свою Вересковую кошку зимой. Точнее, это она его нашла. Была метель, конь сбился с дороги, брёл, слепо опустив голову к земле. Испугавшись упавшей с еловой лапы груды снега, взбрыкнул, сбросив всадника в овраг. Лавеллан хорошо приложился головой о прячущийся в сугробе пень. Очнулся в тепле. В этом самом домике с низким потолком, на котором плясали блики пламени. Почувствовал, как узкая рука приподняла голову, а в пересохшие губы ткнулась деревянная плошка с горьким травяным отваром. Сфокусировал непослушный взгляд на зеленоглазом личике и проскрипел:

– Ты?

– Мы враги, – ответила ведьмочка, смешно морща носик. – Пей.

Из её рук Лавеллан принял бы даже отраву. Но Кошка его лечила. Поправляла подушку, перестилала простынь на соломенном тюфяке, заставляя менять только-только отысканное удобное положение. Осторожно мазала сильно пахнущей можжевельником мазью его вывихнутую лодыжку и туго бинтовала её разорванной на полосы старой простынёю. И не забывала напоминать о том, что они – враги. Да Марру было даже смешно. В самом деле: ну какой из него враг, когда он до двери едва дойти в состоянии? Руку бы поднять, не на Кошку, Господь сохрани, а в принципе.

Ведьмочка поила его горьковатыми травяными отварами, пахнущими земляничником и мятой. Удовлетворённо кивала, когда он, не морщась, допивал всё до последней капли, проверяла температуру прохладной ласковой рукой. От кожи девушки пахло спелыми яблоками и хвоей. И вереском. Проклятым медовым вереском. В доме было тепло от горячо натопленной печи, вечером на стенах и потолке плясали огненные блики.

– Мы враги, – шептала Кошка, протягивая ему глиняную чашку с клюквенным взваром.

Инквизитор кивал, молча принимая кисловатое горячее питьё. Как будто ему нужны были напоминания! На кой ляд он вообще сдался зеленоглазой колдунье, почему она не бросила его подыхать в овраге? Враги… Самые верные, самые преданные. Куда честнее фальшивых друзей, улыбающихся в лицо и готовых при первой возможности ударить в спину.

– Кошка, почему ты спасла меня? – спросил он в один из вечеров, разомлев от тепла.

Ведьма сверкнула зелёными глазами.

– Может, я жду, когда ты поправишься, чтобы принести в жертву во славу Тёмного Бога? Какой прок с полудохлого инквизитора?

Лавеллан лишь криво усмехнулся, не поверив ни единому слову. Ведьмочка молчала. Потом неохотно обронила:

– Жизнь за жизнь. Но это ничего не меняет. Мы враги. И не задавай больше таких вопросов. Не твоё дело, инквизитор, почему я поступаю так, как хочу.

Смешная, наивная Вересковая кошка. Даже сейчас, едва-едва окрепнув, он мог бы свернуть её тонкую шею одним движением. Но знал, что никогда не сделает этого. Ведьмочка каждый день напоминала, что они – враги. Не ему, себе. И Лавеллан, скрывая усмешку, соглашался, зная, что ночью она снова ляжет на другом конце комнаты, подальше от него. Но едва его дыхание выровняется, переберётся под тёплый бок, доверчиво прижимаясь во сне, чтобы снова уйти ещё до рассвета. Милая, простодушная Кошка. Считает, что он на самом деле ничего не замечает и спит, как убитый.

Опухоль спадала. Кошка хмурилась и грустила. И всё чаще повторяла, что они – враги. Её грусть пахла сизыми ягодами можжевельника. У неё был особый дар – воспринимать эмоции и чувства через запахи. Однажды вечером ведьмочка разоткровенничалась и рассказала Лавеллану, что злость пахнет кровью, а ненависть – ржавчиной. Он слушал её внимательно, воспринимая образы, словно слепой, которому пытались описать утренний рассвет. И не перебивал. Вересковая кошка, его зеленоглазая колдунья, говорила быстро, словно боясь передумать. Делилась самым сокровенным. По её словам, боль пахла талой водой, радость – спелыми летними ягодами.

Огорчение – свежеспиленным деревом, безумие – тленом. А у злости аромат перца и имбиря. И про можжевеловую грусть тоже рассказала.

– А чем пахнет любовь? – спросил де Марр, когда девушка умолкла.

Ведьма вздрогнула, словно он её ударил. Тихо прошептала:

– Осенью. И ты тоже пахнешь осенью, инквизитор.

– Лавеллан, – поправил он. – А как твоё имя?

– Ты называешь меня Вересковой кошкой, пусть так и останется, – в её глазах плясали отблески пламени.

Как тогда, в их первую встречу. Сам не зная, почему, инквизитор притянул гибкое, податливое тело ближе, наклонил голову, целуя нежные розовые губы. Кошка тихо заплакала, и Лавеллан обнял её, утешая, укачивая, как ребёнка. Его враг, его слабость, его женщина. Любовь – это проклятие, грех, который де Марр готов был отмаливать вечность. Но отказаться от него он был не в состоянии. Бездна раскрыла ему свои объятья.

Ведьмочка понимала, что он собирается делать дальше, но не противилась, лишь вздрагивала от его прикосновений. Инквизитор расправил покрывало на соломенном тюфяке, уселся на самый край. Ладонь де Марра коснулась щеки девушки, отвела в сторону рыжий локон. Скользнула к шее, к горловине рубахи с вышитым красной нитью обережным узором. Дотронулась до шнуровки. Но распускать её Лавеллан не спешил. Какая разница, сколько мужчин было у Кошки до него … Сегодня он хотел любить её нежно и ласково, как невесту в первую брачную ночь, под песни вьюги и треск поленьев в очаге.

Ведьмочка смотрела на него, настороженно, с лёгким страхом в глазах. Она не раз видела, как подвыпившие деревенские мужики тискают своих баб, стремясь поскорее забраться им под подол. Но эта ласка, сдержанная, неторопливая, спокойная, не была пугающей. И в глазах её инквизитора не было тёмного голода, желания подчинить, завладеть.

– Позволишь? – тихо спросил он, опустив руку ей на бедро.

Горячая ладонь, казалось, обжигала даже сквозь ткань.

Кошка прикрыла зелёные глаза и кивнула, неуверенно, боязливо. Поставила условие:

– Только ты первый.

С любопытством наблюдала, как он, взяв в горсть рубаху, медленно потянул её вверх. На обнажённой коже, казавшейся в полумраке смуглой, плясали золотистые отблески. Ведьмочка облизнула пересохшие губы, приподнялась, чтобы Лавеллану было удобнее раздевать её. Страх понемногу отступал. В медленных, осторожных прикосновениях мужчины, больше походивших на некое священнодействие, не было ничего отвратительного и грязного. Инквизитор ласкал доверчиво вытянувшееся хрупкое тело, словно впервые открывая для себя женскую красоту. Бережно обводил тёплыми пальцами высокие грудки, скользя ладонью по уютной ложбинке между ними, касался бархатистого животика.

– Ты прекрасна, – прошептал он. – Моя Вересковая кошка, медовая девочка. Моя зеленоглазая колдунья.

Её губы пахли спелой малиной, мягкие, податливые. Нежные руки несмело скользнули по его плечам, притягивая ближе, по буграм старых шрамов. Лавеллан целовал ведьмочку в шею и ключицы, наслаждаясь трепетным откликом девушки и ощущением бархатистой кожи. Запах вереска и хвои сводил с ума.

– Не бойся, – попросил он, почувствовав, как Кошка дрожит в его объятьях. – Доверься мне.

– Я не боюсь, – прошептала девушка, замирая от любви и нежности в его глазах.

Прикосновения сводили с ума, завораживали, отнимая последние силы. В какой-то момент поцелуи Лавеллана стали настойчивее. Страстные и глубокие, они дарили жгучее наслаждение, отдающееся горячей, чуть болезненной пульсацией между бёдер. Кошка безвольно откинулась на покрывало, чувствуя, как влажные, умелые, ласковые губы скользят по животу. И решительно притянула мужчину к себе.

Много позже, когда утомлённые, они лежали, обнимая друг друга, ведьмочка шепнула:

– Марион. Ты хотел знать, как моё имя.

– Марион, – повторил он, словно пробуя её имя на вкус. Густой, дикий мёд. – Моя Марион… – Приподнявшись, увидел бурые пятна на покрывале, встревожился: – Я причинил тебе боль?

– Ведьмам, которые сами выбрали мужчину, не бывает больно, – негромко рассмеялась Кошка. – Не задавай глупых вопросов, инквизитор. – Прильнула к нему, доверчиво уложив голову на плечо, строго предупредила: – То, что произошло, ничего не меняет. – И тут же коварно царапнула предплечье, мурлыкнув: – Время до утра ещё есть.

А на рассвете Марион ушла. Тихо, без лишних слов. Исчезла, словно её и не было. Лавеллан хотел броситься следом за ней, вернуть, чтобы никогда больше не отпускать, и замер у двери. Он мог догнать её, пройти по следам, словно гончий пёс, поймать, но… Удержать кошку, которая хочет уйти, невозможно. Можно лишь оставлять открытой дверь и надеяться, что когда-нибудь она захочет вернуться сама.

«Бог есть любовь…» Де Марр горько усмехнулся. Ни один святой и ни один праведник не стоит одной-единственной реснички его Вересковой кошки. Он подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу, глядя в холодную вьюжную ночь. Он давно уже не верил, что все ведьмы – воплощение зла. Верховный инквизитор Севера, вторую неделю проводивший в забытом Богом захолустье, с удовольствием бы бросил всё, чтобы быть с Марион, жить, как Эрик, в просторном деревенском доме, наполненном детским смехом. Но зачем он сдался Кошке? Если бы она хотела, давно бы пришла. Но за эти семь лет он ни разу о ней даже не слышал. И из года в год упрямо возвращался в этот дом, надеясь, что однажды раздастся тихий стук в дверь, и его зеленоглазое наваждение перешагнёт порог, чтобы остаться.

Неделя, проведённая с Марион, окончательно перевернула его жизнь. Возвратившись в замок, где обитало Братство, Лавеллан исподволь, осторожно и не спеша, принялся готовить почву для того, чтобы изменить отношение общества и Инквизиции к ведьмам. Он проводил целые недели в библиотеках, листая древние летописи, классифицировал ведьм, разделив их на травниц, гадалок, прорицательниц, «белых» и «чёрных» ведьм, но воздержавшись от вывода, что колдуньи бывают «хорошими» и «плохими». Параллельно было создано тайное общество в защиту ведьм, протестующее против уничтожения несчастных без суда и следствия лишь на том основании, что они обладают магией. Глава инквизиции, сэр Томас де Готт, очень удивился бы, узнав, что сию оппозицию возглавляет не кто иной, как Лавеллан де Марр.

Защитники ведьм распространяли листовки, подкупленные юродивые на площадях вещали о том, что богопротивно уничтожать невинно обвинённых в чёрном колдовстве. Де Марр был осторожен и никогда не показывался без маски членам общества. В Братстве он пользовался уважением. Вести двойную жизнь было непросто, но результат того стоил. Всё чаще во время казни в толпе вместо радостно-восторженного «Сжечь богопротивную тварь!» звучал глухой недовольный ропот. Его величество, Божьей милостью король Рамиро Третий Справедливый, не мог оставить это без внимания. Медленно, нехотя, бюрократическая машина начала разворачиваться. Проанализировав доклад де Марра, его Величество счёл возможным своей королевской волей разделить ведьм на «хороших» и «плохих». Отныне Инквизиции вменялось в задачу расследовать дела, связанные с колдовством, но казнить лишь «чёрных» ведьм, проводивших сатанинские ритуалы и вредящих населению. И лишь в том случае, если доказательства были неоспоримы.

Остальные ведьмы, причисленные королём Рамиро к «хорошим», обязаны были получить в Братстве лицензию на колдовскую деятельность. Если лицензии не было, ведьму штрафовали. Лавеллана за верную службу королевским указом назначили Верховным инквизитором Севера. А ещё Рамиро разрешил членам Братства жениться, заявив, что инквизиторы – не монашеский орден.

Холодная зимняя ночь тянулась, как бесконечная нить. Вьюга укутывала белой снежной паутиной всё, до чего только могла дотянуться. Горькая улыбка не сходила с губ Лавеллана. Он ждал, почти не веря в то, что Кошка когда-нибудь вернётся. И в песне зимнего ветра ему слышался издевательский смех. Инквизитор до боли в глазах всматривался в темноту, и с каждой минутой робкая надежда на то, что сегодня всё будет иначе, умирала. Марион не придёт. Незачем ей это. Но он всё равно будет каждый год возвращаться в этот дом, разводить огонь в очаге и ждать. В метель, в стужу, в лютый мороз. Всегда. Потому, что жить без надежды нельзя.

Де Марр вернулся к очагу, плеснул в стакан вина. До рассвета оставалось два часа. И с каждой минутой всё отчетливей и неумолимей в душу холодной змеёй вползало понимание, что он снова ждёт напрасно. Марион не придёт. Ни в эту ночь, ни в любую другую. Он пошёл бы за ней на край света, куда угодно! Растопил бы в горячих ладонях лёд, шагнул бы в любую западню. Отдал бы всё, лишь бы просто знать, что она счастлива.

Лавеллан сжал кулаки. Отпустил. Упустил… И плевать, что поступить иначе он не мог. Но снова будет зима, снова будет метель, и он опять вернётся в этот дом. Всю ночь жечь огонь в очаге, пить старое вино, чувствуя на губах терпковатый хвойный вкус ведьминских отваров, и ждать. Больше ему ничего не остаётся.

– Храни её, – шепнул он висевшему на стене распятию. – Об одном прошу Тебя: храни её…

Время текло полноводной рекой. Закончилась зима, уступив мир радостной и яркой весне, пролетело жаркое хмельное лето. Осень, неторопливо, словно древняя царица, вступала в свои владения, не скупясь на королевский багрянец и черный бархат звездных ночей. В кабинете Верховного инквизитора Севера пахло лимонным чаем и рябиной. Сам не зная, зачем, он сорвал ветку с алыми бусинами ягод утром. За окном серой стеной шумел стылый осенний дождь.

– Господин де Марр, к вам тут ведьма, за лицензией, – сунулся в дверь один из младших инквизиторов. – Я проверил Силу и Дар – всё чисто. Травница она.

– Пусть заходит, – Лавеллан взял из ящика стола чистый бланк лицензии, достал печать.

И замер, заслышав лёгкие шаги. Сердце пропустило два удара и заколотилось, как сумасшедшее. Боясь ошибиться, Верховный инквизитор поднял глаза. Она стояла перед ним, рыжеволосая, зеленоглазая, с лёгкой улыбкой на губах. Марион… Его Вересковая кошка. Пришла! Живая! Он боялся вздохнуть, чтобы не спугнуть отчаянную надежду, что он не бредит, что она действительно здесь, в его кабинете. Стоит лишь протянуть руку…Как же он скучал!

– Марион, – шепнул он пересохшими губами. – Ты… ты садись. Будешь чай?

О великий и всевидящий Бог, что он несёт? Какой чай, когда она здесь, рядом с ним? Тёплая, живая. Вернулась… Какие, гори всё адским пламенем, слова, когда от её мягкой улыбки пересыхает в горле? Схватить в объятья, сжать, зацеловать и больше никогда не отпускать! Де Марр вздохнул. Вернулась, но к нему ли? Знакомый, настороженный взгляд зелёных глаз снова переворачивал душу.

– Я за лицензией, – три слова упали тяжёлыми камнями, разбивая на осколки надежду.

– Да, разумеется, – глухо произнёс он. Сгорбился, чувствуя, как растёт в горле горький ком окончательного поражения. – Сейчас.

Марион видела, как из его глаз ушёл свет, словно кто-то задул свечу. Поставив подпись и печать, де Марр сухо и безэмоционально произнёс:

– Дай ладонь. Будет немного неприятно.

Магическая печать на ауру, подтверждающая, что её обладательница – лицензированная ведьма, была необходима. Лавеллан мог поставить её, не прикасаясь к Вересковой кошке, но не сумел отказать себе в последней малости: ещё раз прикоснуться к ней. Провёл пальцами по узкой нежной ладошке, отправляя импульс Силы. Почувствовал, как вздрогнула ведьмочка. И, почти не сознавая, что делает, прижал её ладонь к губам. Вереск… Проклятый медовый вереск! Кошка вздрогнула, отшатнулась, спрятала руки за спину.

– Прости, – произнёс он. – Вот твоя лицензия.

Марион взяла её, направилась к двери. Медленно, словно давая ему шанс покориться безумному желанию остановить, схватить, заставить остаться рядом. Лавеллан до боли сжал кулаки, понимая, что теперь Вересковая кошка уходит навсегда. Но у самых дверей ведьмочка обернулась.

– Не станешь меня догонять, инквизитор? – зелёные глаза сверкнули. – Не попытаешься удержать?

– Силой нет, – он смотрел на неё с глухой, звериной тоской, пытаясь запомнить любимый образ до последней чёрточки. – Посягать на твою свободу я не стану. Но всегда буду ждать тебя, Кошка. Столько, сколько потребуется. И если ты сама захочешь вернуться, знай: мои двери для тебя всегда открыты.

– Какой же ты дурак! – выдохнула Марион, мгновенно вновь оказываясь возле его стола. – Просто… просто инквизитор!

– Моя ведьмочка… – запреты были забыты. Любит! Она тоже его любит! Скучала, ждала… А он всё не приходил. Действительно дурак. – Моя Марион.

Кто из них бросил запирающее заклинание в сторону двери? Кто набросил Полог Тишины? Да какая разница, когда нежные пальчики Кошки зарывались в его волосы, когда его руки торопливо распускали шнуровку на её платье? Марион выгибалась, обнимая его из всех сил. Скучал… Он тоже скучал по ней! И ждал. Самый любимый, самый лучший, самый желанный. Её инквизитор. Она больше не могла без него. И непременно расскажет об этом, но позже, не сейчас, когда слова лишние. Как передать ими, тяжёлыми и неуклюжими, то, что не имеет границ от самого сотворения мира? Как повторить песню, которую поёт сердце?

– Ты пахнешь осенью, – прошептала Кошка, когда Лавеллан на миг оторвался от её губ.

– Люблю тебя, – он улыбнулся, чувствуя, как тепло и радостно становится на душе от одного её присутствия. Она вернулась. Вернулась к нему. И раз Марион так нравится осень, теперь это будет его любимое время года. – Люблю…

Он шептал это, до сих пор не веря, что его ведьмочка действительно рядом с ним. Нежная, зеленоглазая колдунья. Целовал её, боясь хоть на миг разомкнуть объятья.

– Мой инквизитор… – мурлыкнула она в ответ. – Моё воплощение осени.

Платье с тихим шорохом упало на пол. Туда же полетела рубашка Лавеллана. Тонкие пальчики Кошки расстегнули ремень на его брюках, скользнули за пояс. Инквизитор подхватил любимую под ягодицы, прижал к стене, задирая сорочку. Замер, тяжело дыша.

– Будь моей женой, – не попросил, потребовал.

– Буду, – и тихий полустон-полувсхлип, когда он двинулся. – Лавеллан…

Сильный косой дождь всё так же шуршал за окном, сбивая разноцветную листву, размывая дороги. Но верховный инквизитор Севера мог с уверенностью сказать, что этот холодный и непогожий осенний день – один из самых счастливых в его жизни.

* * *

Огонь в очаге весело облизывал смолистые поленья. Блики плясали на стенах и потолке. Марион, накрыв голые плечи мягким пледом, зачарованно смотрела на языки пламени. Лавеллан стоял у окна, любуясь женой. Ну как есть кошка: те тоже готовы часами глядеть на игру теней и света. Снег за стеклом кружился пушистыми хлопьями, медленно и важно опускаясь на землю. Ветер утих, наблюдая за этим торжественным зимним танцем.

Инквизитор опустился рядом с женой, протянул ей чашку с малиновым чаем. Обнял, поправив сползший плед. Прикосновение к нежной коже взбудоражило. Наверное, он никогда не сможет пресытиться своей любимой ведьмочкой. Вересковой кошкой с медовым ароматом.

– Люблю зиму, – прошептал он, глядя в зелёные глаза жены. – Она впервые подарила мне тебя. И осень, потому что она тебя вернула. Навсегда.

– Скоро у тебя будет ещё одна причина любить осень, – мягко улыбнулась Марион, опуская его ладонь на пока ещё совсем плоский живот.

Порыв ветра за окном взметнул снежные вихри. Зимняя ночь любопытно прильнула к стеклу, наблюдая за чужим счастьем. Смутившись, отпрянула. Достала морозную кисть, расписала стёкла кружевными узорами. Снегопад прекратился, и на бархатно-чёрном небосводе зажглись миллиарды звёзд, особенно ярких в такие морозные тихие ночи. Они смотрели вниз, на затерянный в лесу домик, и знали, что для кого-то эта зима, как и многие последующие, будет самой нежной и сладкой.

Конец