Глава 14

Мика

🎶 Elvira T — Ну и что?

Делать мне нечего, кроме как думать о Бессонове, когда на носу экзамен по аудированию. К которому невозможно подготовиться, но я пытаюсь изо всех сил. Два дня, перекусывая чипсами и бутербродами в коротких перерывах, запивая все горячим чаем и капая нос, я не отрываюсь от ноутбука и практически не выхожу из спальни. Без конца разбираю английские подкасты и новости «Би-би-си», похожие на то, что нам обычно ставят на лекциях. Специально в наушниках, чтобы не слышать подозрительную тишину за стенкой и не гадать, блин, почему, почему, почему!

Я не хочу думать о нем, не хочу называть его даже в мыслях, потому что меня сразу бросает в жар. Или в дрожь. Или все вместе. И хорошо было бы спихнуть это на простуду, но нет. Тут явно другое. Как вообще один человек может вызывать столько разных эмоций? Невозможно. Он — невозможный.

Я хотела его прикончить, когда он бросил меня на полпути домой и мне пришлось около получаса идти пешком. Я хотела долго и мучительно убивать его. Даже представила в ярких красках, как он будет страдать и молить о пощаде, пока на дороге меня не подобрала милая женщина, что направлялась за город к каким-то дальним родственникам, о которых за десять минут я узнала, наверное, все. Уже сидя в машине, вытянув стертые и гудящие ноги, я растеклась по сиденью и поумерила пыл, но все равно обещала себе, что больше никогда не заговорю с ним (как будто ему есть до этого дело). Сделаю вид, что его не существует — я думала, так будет проще для нас обоих. Но затем он ворвался в мою ванную. И я окончательно запуталась между желанием оттолкнуть его и закончить то, что мы начали.

Ну зато сейчас, когда я вижу его в толпе у главного лектория, мне становится по-настоящему страшно. Страшно, потому что очень внезапно и чертовски нелогично я хочу, наплевав на всех, подойти к нему и просто обнять.

Приехали.

Наверное, мне бы и хотелось обманываться дальше, но я не могу делать это, когда он, подперев стенку, стоит в конце коридора и, не прилагая усилий, собирает на себе взгляды. Я не могу отрицать очевидное — Ян чертовски хорош собой. Хотя одет очень просто: белая майка без надписей, черные джинсы и куртка в тон с красной полосой на рукаве. Белые кеды и спортивный рюкзак за плечом — ничего вычурного, яркого, особенного. Он мог быть таким же, как остальные, одним из тысячи других. Но нет же, он чертов центр притяжения, магнитный полюс. Он — черная дыра, которая сжирает всех, кто подбирается слишком близко. От него не уйти, двигайся ты хоть со скоростью света. Он — конец всего.

Дура. Я такая дура, что позволила ему…

Вздрагиваю и пячусь назад, спасаясь от Бессонова. Включаю задний ход, когда кто-то толкает его со спины, что-то кричит ему, а тот поворачивает голову в мою сторону. Я срываюсь со всех ног, прячусь за углом, бьюсь затылком о стену и дышу, дышу, дышу… Было бы намного проще, окажись все сном. Да пусть хотя бы кошмаром, только бы не пришлось признаваться себе. Что мне хотелось большего. Что я растаяла и в конец растеряла гордость. Что не спала три ночи подряд, потому как теперь, едва закрываю глаза, он не просто наблюдает за мной, а стягивает с меня одежду и шепчет о ненависти таким вкрадчивым голосом, что я готова отдать ему все — начиная с девственности, заканчивая своей одной третьей долей на дом.

Это невыносимо. И так больше нельзя. Я не могу спокойно принимать душ, хоть сноси его подчистую.

Да, и я думаю о таких глупостях вместо того, чтобы думать о серьезном экзамене. Срамота, как сказал бы мой дедушка, в деревню к которому я не ездила больше года — вот это в самом деле стыд и срам. Я только собираюсь окольными путями бежать к нужной аудитории, чтобы не опоздать, как вдруг слышу голос Бессонова. Все ближе и громче. Мой пульс разгоняется до ста ударов в один миг. Глаза судорожно бегают по углам в надежде найти укрытие. И лишь когда метрах в пяти открывается дверь в подсобку лектория, и оттуда выходит ассистент нашего преподавателя по английскому, я лечу следом за ним и ставлю ногу в проем, чтобы успеть проскользнуть внутрь.

Успеваю. Фух. Касаюсь ладонью груди — там, где сердце пытается пробить путь наружу, прикрываю глаза и даже улыбаюсь удаче, которая редко меня посещает, но выдох тут же застревает в горле из-за шума за стеллажами.

— Сав, нет.

Это же не… Боги, я даже не моргаю, чтобы лучше разобрать сиплый и немного гнусавый голос.

— Что изменилось? — слышу Остроумова собственной персоной, который злится и, судя по звуку, впечатывает кулак в шкаф.

— С ним что-то происходит, — спокойно, без надрыва отвечает ему… Лазарева? Это точно Лазарева.

— Да с ним всегда что-то происходит! — взрывается тот, а я вздрагиваю и молю всех богов, чтобы эти двое вышли из аудитории через главный вход. Мне прятаться некуда, а проблем и без них хватает.

— Он будто сливает меня. Я боюсь его потерять.

— Так а ты, блять, не бойся!

— Не ори на меня! — хрипит Софа, которую вроде бы еще вчера я видела у дома Бессонова, а теперь она говорит о нем в пустой аудитории с Остроумовым.

Ничего не понимаю.

— Прости. — Я никогда не слышала, чтобы Остроумов перед кем-то извинялся. Не думала, что он вообще на это способен. — Прости, но я не могу больше смотреть, как он вытирает об тебя ноги. Разуй глаза, он слюной давится на Ланскую.

— Даже не упоминай о ней при мне.

Ч-что?

— Если ты будешь продолжать делать вид, что ничего не происходит, она все равно никуда не денется.

— Ян не сможет. Не с ней. Не после всего.

— Ты в этом уверена?

Тихо секунду, две, три. А затем до меня доносятся звуки…

— Хватит. Отпусти.

— Ты можешь сколько угодно обманывать себя, — Остроумов плюется каждым словом, — но я был первым. И останусь последним.

Дальше я не слушаю, в ужасе выскакиваю из подсобки и со звонком мчу на экзамен, прокручивая в голове то, чему стала свидетелем. Я не знаю, как к этому относиться. Особенно после того, что пережила сама. Не знаю, что все это может значить и почему вообще должно меня волновать. Вдруг они развлекаются так? Такие, как этот Савва, живут в другом мире, где в наследство достаются не долги и кредиты, а целые авиакомпании и заводы. Уму непостижимо, что у них в голове. И чтобы с треском не провалить аудирование, я хотя бы на короткое время предпочитаю обо всем забыть. По итогу я сдаю на твердую четверку, возвращаюсь домой очень даже довольная и отмечаю на календаре два последних экзамена, после которых буду свободна. А когда застаю папу в зале, некоторое время подглядываю за ним, потому что не могу поверить глазам — он сидит за компьютером и увлеченно печатает что-то. Белый экран усыпан черными буквами, и мне так непривычно наблюдать подобную картину, что я аккуратно подкрадываюсь сзади и заглядываю ему через плечо.

— Может, тебе кофе сделать? — осторожно интересуюсь я, чтобы не спугнуть его музу, а он мотает головой.

— Нет, малыш, спасибо.

Мое сердце пропускает удар, чтобы следом забиться быстрее, потому что папа… он не называл меня малышом с того самого дня. А еще он не писал трезвым, да никаким не писал! И не смотрел на меня этим теплым взглядом.

Неужели все может наладиться? Неужели мы снова сумеем жить тихо, мирно и счастливо? На радостях и без температуры я даже решаю приготовить черничный пирог. Мой желудок истосковался по нему — раньше я ела его каждую неделю, да и черника в морозилке лежит без дела, так почему нет?

Шаг за шагом, правда, не без труда, я вспоминаю рецепт, которым со мной поделилась Наташа. Складываю ингредиенты, делаю начинку — ничего сложного нет, это одно из немногих блюд, что я могу осилить, не спалив кухню. Не спеша вымешиваю миксером тесто, переношу его в форму на пергамент и сверху выкладываю чернику, а затем аккуратно вливаю сметанную заливку. Уже через час на столе остывает ароматный пирог. А я, наплевав на то, что могу обжечься, отрезаю кусочек и пробую, чтобы рассмеяться в голос и после практически зареветь. Потому что это очень вкусно и почти так же, как делала Наташа.

Почти. Потому что все равно не так. Чего-то не хватает, и я не могу понять чего.

Усталый всхлип срывается с моих губ вместе со стуком над головой. Я резко смотрю наверх, как будто я Кларк Кент и вижу сквозь стены. Но я не он. Разглядеть ничего не выходит, а стук повторяется. Раз и два, входит в ритм. Стучат где-то на крыше. Бессонов вызвал рабочих? Потому что если да, то мне придется отдать из заначки последние деньги, но, с другой стороны, по прогнозу на следующей неделе обещают чуть ли не ураган. Лучше я возьму несколько смен Алины в караоке, чем опять проснусь в собственной кровати под дождем.

Промокну́в уголки глаз бумажным полотенцем, я выпрямляю спину, режу пирог и выкладываю несколько красивых аппетитных кусков на тарелку. После забираюсь на чердак и выше, чтобы сделать хоть что-то — например, угостить мастеров. Может быть, тогда Бессонову не понадобятся в срочном порядке мои деньги? Если он подождет, то я конечно же…

Черт! Да сам дьявол!

Я едва не оступаюсь и не валюсь вниз, когда выглядываю наружу. Потому что нахожу на крыше Яна. Одного. Как всегда, практически голого — в одних шортах — и под палящим солнцем. Он медленно вытирает футболкой мокрый лоб и шею, пьет воду так, что та стекает плотными струями по его шее, груди… Черт, а мой взгляд скользит от точки до точки между его татуировками, затем по косым мышцам и темной дорожке волос. И снова кадры дождя и душа перемешиваются в мыслях между собой. Снова горят щеки, и тарелка едва не выскальзывает из рук.

— Долго пялиться будешь?

Его ужасный презрительный тон с едким сарказмом — это самый лучший антидот. Возбуждение, нахлынувшее горячей волной, как рукой снимает.

— На. — Я, осторожно балансируя на покатой крыше, наклоняюсь и ставлю между нами тарелку, лишь бы не передавать ему в руки и, не дай боже, коснуться его. А пирог тем временем, накренившись в сторону, так и норовит убежать вниз. — Не подавись.

Вот и поговорили.

И только я собираюсь скрестить руки на груди и выпятить нижнюю губу, изображая обиду и ледяное презрение, как Бессонов ломает весь мой план, когда просто хватает грязными лапами кусок пирога и по-варварски запихивает его себе в рот. Ну точно неандерталец.

Если он и хотел уколоть меня, сказав, что я ужасно готовлю или что-то в этом духе (а я думаю он бы в этом себе не отказал), то у него не выходит. Ян начинает жевать, жмурится и издает какое-то тихое гортанное «м-м», которое долетает до меня вибрациями и щекочет ребра. Я с трудом сдерживаю улыбку и вновь подступившие к горлу слезы, потому что понимаю его — он тоже помнит.

— Наташа, конечно, готовит их лучше, — негромко и слегка сиплым, будто простуженным голосом заговариваю я, — не могу понять, чего не хватает, вроде бы я…

— Ванили, — он открывает глаза и произносит это очень серьезно, — она всегда добавляла ваниль.

После его слов что-то щелкает в голове, и меня отпускает. Как будто он выбрасывает белый флаг и больше не хочет стереть меня с лица земли, хотя, возможно, это не так. И все же я аккуратно сажусь в паре метров от него.

— Как она? — тихо, с опаской спрашиваю я. Мы оба понимаем, о ком это. Выходит робким шепотом, но на большее меня не хватает.

— А ты будто не в курсе. — Ян закатывает глаза, встает с колен и тоже опускается рядом, чтобы сжать переносицу, а затем, пройдясь пятерней назад и вперед, растрепать волосы.

Мамочки, и почему такой простой жест кажется мне настолько горячим? Мурашки бегут по рукам и ногам. Я облизываю пересохшие губы и почти с осязаемой болью отрываю взгляд от «чувств» и «разума» у Бессонова под лопатками, если я верно перевожу и понимаю посыл. Сколько этих тату еще разбросано по его телу? Задумавшись, я не осознаю, что жую губы, пока он не ловит меня за этим делом.

— Ты просил не ходить в больницу, я и не ходила, — спрятав смущение за раздражением, отвечаю я. — Точнее, ты обещал меня убить, но это уже мелочи.

Ян не смеется, хотя я полагала, что будет.

— А цветы откуда взялись тогда? — Ох, все он, блин, заметил, его прямо-таки не проведешь.

— Сиделку попросила передать.

Бессонов смотрит куда-то вдаль, щеки разрезают обозначавшиеся скулы.

— Чем ты их всех очаровываешь, блять?

Не пойму, он бесится или правда недоумевает.

— Если меня не злить, я умею быть милой.

Ну а теперь он откровенно ржет, и это сводит меня с ума. Общение с ним напоминает прогулку по минному полю — никогда не знаешь, где рванет.

Зачем я вообще суюсь тогда? Хороший вопрос.

— Как ты? — произношу я осторожно, чтобы сразу не взлететь на воздух (или не быть сброшенной с крыши).

На самом деле, раньше я не задумывалась о том, что он, по сути, совсем один. Друзья друзьями, Софа Софой, но я давным-давно не видела его папу — слышала, тот живет в другой стране с новой семьей, но подробностей не знаю. Где его бабушки-дедушки я тоже не в курсе, но у меня давно сложилось впечатление, что у них с Наташей никого больше нет. А теперь и она…

Наверное, ему сложно, поэтому он и рычит все время. Никто не рождается злым.

— Все пучком.

Ну или я слишком сильно хочу его оправдать. Жалость — чувство давящее и безграничное, а меня очень впечатлила сцена, которую я застала в подсобке. И о чем только думают эти двое? Особенно Остроумов, Лазарева-то с головой всегда была не в ладах. А вот с Саввой Бессонов дружит, сколько помню его. Как можно зваться другом и добиваться его девушки за спиной? Не могу понять. Ну совсем никак.

Ян не задает встречных вопросов, разговор не вяжется. Возможно, его и не интересует ничего, кроме того, что я соврала. Бессонов демонстративно возвращается к треснутой черепице, колдует с герметиком и ясно дает понять, что мне не рад.

Тогда какого черта он с такой радостью забрался ко мне в душ? Бесит.

— Сдал экзамены? — я делаю последнюю попытку вытянуть из него хоть пару слов, будто те что-то изменят. Может, просто ищу зацепку, которая подскажет, что происходит.

— Почти.

— Уже думал, куда работать пойдешь?

— Это допрос? Какого хера тебе надо? — и наконец я вижу настоящие эмоции: между бровей залегла морщинка, лоб изрезали полосы, он хмурится и поджимает губы.

— А какого тебе нужно было в моем душе?

Резкий разворот головы, и в меня впивается темный взгляд, который, будто кран, перекрывает кислород. Я не дышу, пока Ян наблюдает за мной, и понимаю, что стопроцентно попала в цель. Я его раздражаю. Наверное, даже бешу.

— Хочешь продолжить? — скривив рот, брезгливо бросает он. — Можем по-быстрому сгонять и перепихнуться.

Фу. Савва с Лазаревой, которых я даже не видела собственными глазами, всплывают в голове в самых непристойных позах. А следом — Ян и я.

— Для тебя это так просто? Изменить девушке? Заняться сексом с человеком, который тебе так неприятен? Противен? — я бы и остановилась, если могла, но меня несет.

Сузив глаза, Бессонов смотрит так, что слова застревают в горле.

— Нет, — говорит, а я стискиваю зубы, — не просто.

И что это должно значить?

Хотя, на самом деле, если бы я его не знала, если бы не знала о ду́ше и том злом поцелуе под дождем, я бы и подумать не могла, что он на такое способен. О нем никогда не ходили слухи. Он никогда не был ни с кем замечен. Я даже не понимаю, почему Софа устроила ему из-за меня скандал, ведь на той волчьей тусовке только он и был против моего присутствия. Ян вообще странный вожак. Не такой уж и мажор, довольно моногамен, с головой на плечах (хоть иногда и набекрень).

— Как ты стал главным? У своих волков? В стае? — спрашиваю на свой страх и риск.

Ян будто и не удивлен вопросом, но не спешит отвечать. Проходит не одна минута, и я уже не надеюсь услышать ответ.

— Тогда не было как таковой стаи, — все-таки отвечает он. — Славик, капитан команды, заканчивал универ, когда я пришел в регби. Все ждали, что после него главным станет его младший брат, но мы… в общем, подставили его. — Он зависает, глядя перед собой, а затем поясняет: — Точнее, он сам себя подставил, когда толкал первокурсникам травку. Мы всего лишь сделали так, чтобы об этом узнал тренер.

— Но, — я хмурю брови, продолжая мысль, — то, что ты избавился от соперника, не объясняет, почему стал главным. Кто угодно ведь мог. А стал именно ты.

Бессонов отрывается от увлекательного занятия по ремонту крыши, кривит нос. Он что, смущается? Мне безумно нравится эта мысль, она делает Яна каким-то… смертным, что ли?

— Я занес финальные очки в местном турнире и просто стал капитаном.

— Капитанами просто так не становятся, — продолжаю стоять на своем.

Повисает неловкая пауза, которую никто из нас не хочет разбивать. Ян продолжает убирать треснутые куски черепицы, клеит, латает, забивает, а я перебираю пальцами и коплю силы, чтобы выдавить короткое «спасибо».

— За что? — спрашивает он и сам же отвечает: — Ты и меня топишь. У местных рабочих очередь на две недели вперед, а тут вроде… несложно, я посмотрел на «Ютубе».

Значит, понял сразу за что, но снова изображал из себя идиота. Почему он такой сложный? И почему мне все равно нравится быть с ним? После всего?

Мне до безумия приятно сидеть вдвоем (пусть даже в тишине) на крыше, которую обдувает легкий ветер. Говорить и молчать под палящим солнцем. Мне нравится смущать Яна и смущаться самой. Узнавать о нем новое и обо всем спорить. Сейчас его резкость даже не кажется мне обидной, я понимаю, что он защищается изо всех сил — от себя, от меня, да от целого мира, который точно не за него. Может, и не против, но уж точно не за.

Я уплываю. Понимаю, что сейчас самое время идти домой, бежать со всех ног, чтобы не разбиться о новые оскорбления, которые созреют в голове Бессонова, когда тот вспомнит, каким может быть мудаком. Честно, я осознаю, но не могу перестать представлять, как все сложилось бы, будь Наташа сейчас в порядке, продолжи папа писать о Барине и... Если бы мы просто проживали свои жизни, случился бы душ и прочее? Или наша непонятная связь родилась и кормится только ненавистью? Я захожу на очень опасную территорию.

— Что бы ты сделал, не будь между нами целой пропасти злости и лжи? — в своих фантазиях я кричу ему вычурные фразы в духе романов Джейн Остин. Наверное, даже под проливным дождем, так эпичнее.

— Это, — рычит он мне в ответ и целует меня. Сладко, страстно, отдавая всего себя и срастаясь клетками на веки веков.

Боже мой. Я вскакиваю на ноги и, бросив пирог и Бессонова с молотком, бегу подальше от всего, что придумала себе. Через чердак быстро спускаюсь в дом, спешу по лестнице вниз. Я точно знаю, что займусь опять уборкой — она меня успокаивает. Или приготовлю еще что-нибудь. Или поговорю с папой.

Папа.

Я прирастаю к паркету, потому что его компьютер лежит на полу с потухшим экраном. Замираю на месте с открытым ртом, вслушиваюсь в тишину. Боюсь шелохнуться, но срываюсь со всех ног в сторону ванной комнаты, когда различаю оттуда глухие хрипы. Распахиваю дверь с такой силой, что она громко врезается в стену.

Папа.

Повсюду разлит вонючий коньяк, разбросаны осколки разбитой бутылки, скорее всего, из его тайника в подвесном шкафу, а в раковине…

Боже, папа!

В раковине рассыпаны таблетки. Папа лежит на кафеле с сине-бордовым лицом и пытается дышать из последних сил. А я цепенею. На меня комом накатывает весь ужас увиденного, и следом оглушает крик. И я далеко не сразу понимаю, что кричу сама.