Глава 18

Мика

🎶 BikaBreezy — Падай

Бессонов одет в простую черную футболку, его волосы торчат, челка непослушно падает на лоб, и все равно он красив, как бог. На небе начинает светать, но свет не касается его глаз, в которых царит непроглядная тьма. Он кажется злым, но, скорее всего, это тени, что падают на скулы и делают их только резче. Бесполезно даже притворяться, что я могла ему противостоять. Особенно когда он сам зовет. Бессонову достаточно поманить меня пальцем, и я иду. Один шаг, второй, губы в губы, и…

Ян на вкус, как апельсиновые леденцы и табак. Он пахнет мылом и едва уловимо привычным парфюмом. Короткая щетина слегка царапает мне губы. Мои руки падают ему на плечи и сжимают рукава майки, приятной на ощупь, а Ян блокирует меня коленями, чтобы не сбежала, как будто я могу куда-то сбежать. Он кладет мои ладони на свою шею, и я послушно зарываюсь пальцами ему в волосы. Крепко держусь за него, будто взлечу в тот же миг, если отпущу.

Бессонов толкает меня ближе к себе, сокрушая расстояние между нами, а я пытаюсь посчитать мысленно до десяти, чтобы успокоиться, но с таким же успехом могу считать хоть до бесконечности. Он целует меня так… сложно даже описать. Наверное, это похоже на первые секунды после долгих пыток, когда начинаешь дышать без ощущения бесконечной боли, зудящей под кожей, и это кажется раем на земле. Возможно, именно так чувствует себя смертельно больной, которому пускают по вене жизнь. Или слепой, увидев яркие краски: растерянным, испуганным, но точно самым счастливым на всем белом свете. Мы целуемся с Яном так жадно, будто тонем на пару, и только сами можем спасти друг друга, передавая кислород рот в рот.

Я вскрикиваю, когда, смяв мои бедра, Бессонов подкидывает меня наверх и усаживает на капот, но его губы заглушают любой звук. Он втискивается ко мне между ног, заставляет скрестить их у него за спиной и тянуться к нему, без конца трогая — бока, лопатки, плечи, позвонки. Пока его руки тоже путешествуют по моему телу, ведут линии от икр к талии, задевают грудь и сдавливают щеки. Удерживая за подбородок, Ян проводит языком от шеи до самого носа, будто помечает меня, заглядывает в глаза и тянет резинку с моих волос.

— Охуенно красивая, — хрипит, пропуская их сквозь пальцы, а после атакует с новой силой. Выдергивает блузку из брюк и распахивает в стороны под звуки щелкающих кнопок. Если бы на ней были пуговицы, я бы осталась без них.

Бессонов стопорится взглядом на моем белье — телесного цвета бюстгальтере без бретелей и кружев. Он, не торопясь, как будто его замедлили в «слоу мо», отодвигает чашки вниз и высвобождает мою грудь. Из-за утренней прохлады я вмиг покрываюсь мурашками, напрягаются соски. Ян облизывает большой палец и проводит по ним, чтобы я зашипела, словно раскаленное масло, в которое добавили холодной воды. Он смотрит на меня из-за густых бровей и пушистых ресниц и медленно, очень медленно для моего зашкаливающего пульса наклоняется, чтобы...

— А-а, — короткий стон слетает с губ, и я с запозданием понимаю, что стону сама.

Ян улыбается. Кожей чувствую довольный смешок. Она горит в тех местах, которых касается его дыхание. А после меня снова закручивает в вихрь сумасшедших эмоций, когда он давит ладонью на мою талию, заставляя прогнуться, и целует грудь, то и дело смыкая зубы на сосках. Он тянет губами влажную дорожку вдоль моих ключиц и выше к шее, а я, кажется, оставляю синяки на его плечах — так сильно цепляюсь за него. И тоже, тоже тянусь к шее, но мои губы перехватывают на полпути.

Моя голая грудь трется о его футболку, а так хочется кожа к коже. Сражаясь с его языком, я опускаю руки и пробираюсь за края майки, чтобы дорваться до горячего живота и пресса. Бессонов без слов понимает меня, мою мольбу, когда, подцепив за воротник, стягивает с себя одежду и позволяет мне все. Боже, его кожа такая гладкая и приятная на ощупь, что я гадаю, как внутри может быть заперт настолько колючий парень.

Он нависает надо мной, и я спиной чувствую холод капота. Он толкается в меня через несколько слоев одежды, а я в ответ бесстыдно трусь об него. Мне кажется, я уже не чувствую губ, но все равно не могу перестать его целовать.

— Подыхаю, как хочу тебя, — шелестит в ушах голос с хрипотцой, и я проваливаюсь в темноту. Жмурюсь до мушек перед глазами, чтобы задержаться в моменте. Это важно, очень важно для меня, кажется задачей первостепенной важности. — А ты… Ты этого хочешь?

Боже, как я этого хочу. Конечно хочу. Хочу так сильно, как не хотела замуж за Чарли Ханнэма. Но страх отрезвляющей волной проносится по телу. От него немеет язык, и проходит горячка. Сейчас, когда Бессонов опирается на вытянутые руки по обе стороны от меня и, не касаясь, просто смотрит, я замерзаю и начинаю бояться реальности, в которой все далеко не так радужно, как в тесных объятиях. Хотела бы я ему ответить, но вместо этого ловлю воздух губами и дрожу.

Его рука опускается на мою талию, не спеша перемещается на шею, обнимает щеку и гладит скулу, а после большой палец, стирая слюну, обводит нижнюю губу. Я бессознательно облизываю ее, касаюсь кончиком языка его солоноватой кожи, и зрачки Бессонова снова заполняют радужку своей темнотой. Мои плечи коротко дергаются от порыва утреннего ветра, который теперь пробирается между нами. Я глотаю шумный вдох и распахиваю глаза.

Поздно. Что-то меняется. Он опускает голову, смотрит куда-то в сторону и туда же шепчет едва различимое «не здесь», которое тотчас уносит ветер. Затем отталкивается и исчезает, а я сразу кутаюсь в блузку, дрожащими пальцами пытаюсь застегивать кнопки, но выходит из рук вон плохо. Не оборачиваюсь, потому что боюсь. Я еще не готова столкнуться с его безразличием, хочу продлить эту иллюзию, где Бессонов кажется зависимым от меня. Хотя бы ненадолго. А когда сдаюсь на трех застежках, что прикрывают лишь грудь, и собираюсь как ни в чем не бывало вернуться в машину и стойко выдержать дорогу до дома, мне на плечи приземляется что-то тяжелое. Это куртка. Кожаная куртка Бессонова.

— Поехали домой? — произносит спокойно, уже одевшись, чуть прикрыв от усталости глаза, и эти слова звучат как лучшее, что я могла услышать сейчас.

— Хорошо, — отвечаю и вкладываю в его ладонь свою, чтобы он помог мне спрыгнуть на землю.

Молчание в машине становится традицией, но сейчас оно не давит, даже наоборот. Я прячу улыбку, потому что вижу разницу: этот Бессонов кажется мне мягче во всех смыслах, добрее. Его плечи расслаблены, он очень плавно управляет автомобилем, не превышает скорость и никуда не спешит. Складка между бровей разгладилась, он то и дело ухмыляется чему-то себе под нос, но не озвучивает. Идеальные волосы в полном беспорядке, и это с ними сделала я — от мысли тут же кусаю губу, и он меня ловит. Щурит глаза и самую малость качает головой. Хотела бы я знать, что у него на уме. Догадываюсь, но все равно хотела бы прочитать текстовую расшифровку.

Он переводит взгляд обратно на дорогу и мигающие поутру желтые светофоры, пальцами зачесывает назад растрепанную челку, которая лезет в глаза, чешет затылок и проводит по «судьбе» за ухом. А я невольно задумываюсь о том, что не видела на его теле «любви». Разум, чувства, семья, спорт, жизнь, свобода — чего там только нет. Неужели он никогда не любил так сильно, чтобы оставить черно-белый след на той же груди? Чем любовь хуже спорта?

Когда я замечаю знакомый указатель, то даже немного расстраиваюсь. Ехала бы и ехала с ним навстречу рассвету и ни слова не говорила. Словами мы раним друг друга, в касаниях мы честнее. Между нами замешано гораздо больше, чем простая ненависть. Слишком многое.

Ян, кажется, чувствует, что разглядываю его, снова косится, а я опускаю глаза ниже и не могу оторваться от мятых мест на футболке — там, где я сжимала ее пальцами. Снова хочу сделать так, снова хочу ощутить его кожу. Не хочу, чтобы это был конец, я не готова. Теперь, когда я точно знаю, что не обожгусь, если дотронусь до него, это хочется делать постоянно.

— Можем пойти ко мне, — говорит Бессонов, паркуясь перед домом.

— З-зачем? — Я прямо со стороны вижу, как вытягивается мое лицо.

— Корриду смотреть, — он закатывает глаза, а я тяжело сглатываю комок страха, застрявший в горле. Остыв, я прекрасно понимаю, чем могут закончиться наши догонялки. Без тумана в голове все становится куда сложнее. — У меня есть вчерашняя пицца и пиво. Тебе, кажется, нравится пиво.

Он намекает на вечеринку с бирпонгом? Едкий сарказм разъедает всю мою уверенность, но я пытаюсь отбивать подачи.

— Не нравится. Терпеть его не могу.

— Противоречие. В каждом. Слове.

А теперь он намекает на себя, что ли?

— Кто бы говорил.

Магия слишком быстро испаряется, и я тянусь к ручке. Но Ян резким выпадом накрывает мою ладонь на двери.

— Да погоди ты, — он сжимает мои пальцы своими и подносит те к губам, чтобы поцеловать запястье. — Это юмор. Неудачная шутка.

— А, по-моему, это ревность, — вскинув подбородок, с вызовом бросаю Бессонову.

Но ему и не нужно отвечать, все легко читается огнем в глазах. И Ян намеренно медлит, подбираясь к моим губам, а я напряжена до предела.

— Не кусайся, — уже проникая языком мне в рот, просит он, втягивает мою нижнюю губу и облизывает верхнюю.

Бессонов с каким-то утробным рычанием кладет ладонь на мой затылок и заставляет тянуться за ним через коробку передач, которая упирается мне в ребро. И снова его губы везде — щеки, подбородок, шея. А я смотрю на глухой потолок машины и вижу чертовы звезды, фейерверки и парад комет.

Ненавижу! Как же я его ненавижу за то, что он так действует на меня. Я забываю нормальные слова и выдаю только серию каких-то несвязных звуков. Грудь тяжелеет, соски упираются в чашки лифа, низ живота сводит, а между ног сокращаются мышцы. Тело слишком хорошо помнит крышесносный оргазм в душе. Помнит и ждет, хочет еще, и вот казалось бы — скажи только да…

— Пойдем ко мне, — убеждает меня Ян, — пойдем… ты же хочешь меня…

Он внушает мне то, что я и без него знаю.

— Пойдем, — шепчет таким обольщающим (или совращающим) голосом между поцелуями, покусывая ухо. — Тебе понравится… ты же хочешь… ты хочешь?

А вот это уже вопрос.

— Я… я не знаю. — И это честно, потому что я очень хочу Яна, но совсем не желаю последствий. А они будут, без сомнения будут.

Бессонов застывает, отпускает мои губы. Упирается лбом в мой лоб и, прикрыв глаза, громко выдыхает через нос.

— Чего ты боишься? Если мы все выяснили, — на каждом слове он касается моего лица губами.

— Всего. И тебя.

Он садится ровно, откидывается затылком на подголовник и трет переносицу. Я ожидаю, что скажет мне что-то, и не самое приятное, но Ян молчит. А мне тяжело выносить эту гнетущую тишину. Я накрываю горящие щеки ладонями и собираюсь с мыслями.

— Я пойду, — начинаю снимать куртку, которую мне одолжил, но он тормозит меня.

— Оставь. Отдашь потом. — Потом? — Ты знаешь, где меня искать.

И Ян подмигивает мне. Без злости или яда. А я киваю и бегу из машины прочь, пока мы не начали снова спорить. Не хочу портить момент. Мне не хочется уходить, но остаться я не готова. Наверное. Я не знаю — честно ответила ему.

За двенадцать шагов до крыльца я ни разу не оборачиваюсь, хотя слышу хлопок двери — Бессонов явно вышел из машины и смотрит вслед. Терплю, кусаю щеку изнутри, но не оборачиваюсь, потому что боюсь передумать. Дрожащими руками не сразу попадаю ключом в замок, прячусь в доме и, только заперев дверь, несколько раз бьюсь затылком об нее. Как же все сложно! Трогаю губы, которые горят адским пламенем, и улыбаюсь. Как же хорошо…

— Задержали на работе? — неожиданно раздается мамин голос из кухни, и я резко вздрагиваю. Она сидит у окна и пьет травяной чай, что часто заваривала себе, когда ее мучала бессонница.

— Почему не спишь? — задаю встречный вопрос и снимаю куртку, на которую мама внимательно смотрит.

— Не спалось.

— А вот я умираю, как хочу спать, — бросаю и уношу ноги от мамы. Она видит меня насквозь.

— Только не говори потом, что я тебя не предупреждала, — доносится из-за спины.

Не скажу.