Глава 4

Мика

🎶 Liili — Hot

🎶 AMELI — Сильная

Капли остервенело бьют мне в лицо. Капюшон уже не спасает, я промокла насквозь, но продолжаю идти. Хочу убраться подальше от Бессонова и его дружков. Хочу сбежать от проклятого чувства дежавю, которое преследует меня в такую погоду.

Тогда тоже лил дождь…

— От пяти до двенадцати! — слышу я в голове крик дяди Саши, папиного друга, юриста, который занимался их с мамой разводом, и хозяина милого лабрадора по кличке Жека, что жил по соседству и облизывал мне руки в тот миг, когда все произошло. — От пяти до двенадцати лет тюрьмы, потому что он пьяный в хлам!

День, разделивший мою жизнь на до и после, день, когда мне пришлось сделать взрослый выбор, был совершенно обычным днем. Я возвращалась со спортивной площадки, где часто катаюсь по вечерам на роликах. Небо затянуло, раньше стемнело, стал срываться дождь, и я ускорилась, но не смогла пройти мимо Жеки, с которым мы и поспешили к месту происшествия.

Я никогда не забуду ту картину: тело Наташи целиком из ломаных линий, черные, как ночь, пятна крови на асфальте, машина, ревущая сигнализацией, и обнимающий в приступе истерики бутылку отец. На коленях. Помню, что первой мыслью, как ни странно, был совсем не страх. Я подумала о том, что папа мне соврал. Снова. Два дня назад он пообещал бросить пить и на моих глазах слил все спиртное в унитаз. Даже из самых укромных тайников, о которых я все знала. И вот спустя сорок восемь часов он нарушил свое слово. Очнулась я, когда дядя Саша кричал про тюремный срок, а затем спросил, есть ли у меня права. Но их у меня не было.

— Уводи его! И сделай все что угодно, чтобы он мог связать два слова к приезду полиции!

— Но…

— Все. Что. Угодно!

— А скорая?

— Я сделаю все! Уведи его, пока никто вас не увидел!

В следующую секунду дядя Саша уже полез в открытый автомобиль осматривать салон, а я, подгоняемая паническим страхом, сумела дотащить отца до дома, не снимая роликов.

Наверное, я уже тогда понимала правду, но мозг с таким рвением зацепился за версию дяди Саши о том, что машина скатилась сама. Я так хотела в это поверить, что солгать оказалось очень легко. Ложь, которая потребовалась от меня, состояла из четырех букв: короткое «дома» на вопрос, где находились мы с отцом, когда его автомобиль сам скатился по склону и сбил пешехода.

Для папы все закончилось быстро и безболезненно — не без помощи дяди Саши суд приговорил его к условному сроку на год и шесть месяцев по ряду смягчающих обстоятельств. Хотя до этого случая я и подумать не могла, что водитель, не сидя за рулем, может нести такую серьезную ответственность за свой автомобиль. Ту же, какую бы нес, сделай он все собственными руками.

С привычным для папы затворничеством его жизнь практически не изменилась за исключением обязательных отметок в каждый первый вторник месяца в уголовно-исполнительной инспекции. Его жизнь не изменилась. В отличие от моей.

Я никогда не забуду горящий взгляд Бессонова, кинувшегося на меня посреди университетского коридора. На глазах у всех. Я слишком точно помню его ладонь на моей шее, которая перекрыла кислород. И синяки, что сходили еще неделю — мне пришлось носить водолазки, чтобы не привлекать к себе еще больше внимания.

Внимание, о котором я, как и любая второкурсница, так сильно мечтала, стало ненавистным. Я старалась превратиться в тень, чтобы слиться с серыми стенами. Я так горячо желала, чтобы меня попросту никто не замечал. Но Бессонов запустил необратимый процесс, и теперь каждый после вожака стаи и самого популярного парня универа посчитал нужным ткнуть меня носом в дерьмо.

— Я знаю, что это сделал он, — белым шумом шелестел в ушах его злющий голос. — Я знаю, что ты соврала. — Вкупе с болью это звучало как обещание бесконечной ненависти, которое он держал. И несмотря на все это, я ни о чем не жалею. Это был мой выбор. Ради папы я соврала бы снова.

Резко отскочив от летящих в меня брызг, которые, обогнав, оставляет за собой черный автомобиль, я успеваю перебрать в голове пару десятков неласковых слов и от обиды показываю ему вслед средний палец. И тут же прячу его, когда понимаю, что у машины загораются стоп-огни. Даже пячусь вместе с видавшим виды мерином, который сдает назад, потому что знаю его хозяина. У какого еще придурка в городе на заднем стекле будет наклеен страшный зубастый волк?

— Далеко, смотрю, не уплыла, — раздается из опущенного окна автомобиля, откуда выглядывает самодовольная (и совершенно, блин, сухая) морда Бессонова.

— Отвянь, — отмираю я и, наплевав на лужи по щиколотку, иду дальше, но меня снова подрезают.

— Сядь, есть разговор.

— Мне не о чем с тобой говорить.

Бросив это, я оглядываюсь по сторонам, чтобы понять, как перепрыгнуть болото, окружившее меня, но не тут-то было. Очень внезапно раздается автомобильный гудок, который сильно бьет по барабанным перепонкам, и я подпрыгиваю на месте.

— Ты в своем уме? — яростно шиплю я на Бессонова.

— С утра был. Садись.

Он тянется к двери и толкает ее, а мне становиться лишь страшнее сделать один-единственный шаг.

— Я мокрая.

— Я очень рад, что нравлюсь тебе, но…

Идиот.

Я уже собираюсь отступить назад, только бы избавить себя от неприятной компании, когда у меня от затылка и вниз до самых пяток разбегаются мурашки.

— Мика! — Во всем виноват его голос, которым Бессонов произносит мое имя.

Он вообще звал меня когда-то по имени?

Я вроде бы и взвешиваю в голове варианты, как избавиться от него, на деле же… разве у меня есть другой выход? Вокруг стремительно темнеет, дождь усиливается с каждой минутой, а промокшие ноги грозят насморком и температурой. В машине Бессонова хотя бы тепло и сухо.

С этой мыслью я падаю на переднее сиденье, и в нос бьет резкий запах кожи и приторного ароматизатора из пузырька, свисающего с зеркала заднего вида. А я напрягаюсь и дышу через раз, потому что обивка салона напоминает те самые жуткие офисные диваны, на которых не шелохнешься без непристойных звуков.

Каждая клеточка в моем теле кричит мне бежать оттуда. Но я остаюсь.

Машина трогается с места, а Бессонов по-прежнему молчит. Тишину между нами нарушают лишь гневный стук капель дождя по лобовому и сильно приглушенная песня группы «Bring Me The Horizon», которую я часто слышала из-за стены. Но я не возражаю, пусть Ян и дальше пялится на дорогу — она скользкая, лишним не будет. Я слишком напряжена для диалогов.

И имею право!

Сколько раз мы с вожаком стаи находились так близко друг к другу? Один раз, когда он включил Отелло? Но и там была целая толпа зрителей. Второй раз в четырнадцать тоже вряд ли считается — он разбил мне сердце за три жалкие минуты, а потом я уже изо всех сил улыбалась ему с Наташей, которая привела сына с собой, чтобы поздравить меня с днем рождения. Она даже не догадывалась, как сильно я не хочу видеть того, кто хладнокровно убил мою детскую симпатию. И вот сейчас я сижу рядом с ним так близко, что могу разглядеть выведенное курсивом слово «судьба» на английском у него за ухом. Таких мелких татушек на его теле много. Я насчитала семь на пляжной фотке, которая случайно попалась мне в интернете: «спорт» на голени, «семья» под сердцем, «свобода» на тыльной стороне руки, между большим и указательным пальцем. Еще была «сила» на плече, «братство» на шее, «жизнь» на запястье и эта самая «судьба». Но, по-моему, их определено больше. Я так думаю.

Сейчас каждая черта Бессонова кажется мне острее, чем раньше, а сам он весь — злее и жестче. Он мало походит на приукрашенный мной в фантазиях образ немногословного соседа из детства, но и того, кого я часто видела из окна, плохо напоминает. Может, потому что не светит голым торсом с кирпичным прессом? Он одет в тонкий черный свитер под горло, а его неприлично длинная челка, которую тот на игре часто закалывает невидимками, свободно падает на лоб и сливающиеся с темнотой глаза.

— Не пялься, — бьет по натянутым нервам его резкий голос. Он даже не смотрит, просто двигает губами, а я вжимаюсь в сиденье с ужасным скрипом.

— Думаешь, я не знаю, как ты помял бампер? — отбиваю я, используя единственный доступный в моем арсенале козырь. Надеялась, не придется или останется на финал, но не прошло и пяти минут, как я использую тяжелую артиллерию.

Ну, в общем, его задний бампер соотносится в моей голове со снесенной оградой у нас на подъездной дорожке и подавленными пионами, которые остались от мамы, любившей ухаживать за цветами, и которые зацвели без всякого ухода, чтобы окончательно свести папу с ума.

— Туше, — ухмыляется Бессонов поистине бесячей ухмылкой, задрав брови так высоко, что те должны бы вылезти на затылок.

А я не могу перестать сравнивать его с тем, кто так долго жил в моей голове, чтобы осознать одну простую вещь — у них нет ничего общего. Даже запах другой: раньше Ян пах литрами «The One» и сигаретами, но я уже давно не видела его курящим. Вокруг него теперь витает лишь аромат порочности и раздражающей наглости, замешанный в гремучем коктейле с леденцами, которые Ян с недавних пор жует пачками. Сегодня, кстати, они точно мятные, а в тот день, когда он чуть не свернул мне шею, были вишневые. Смешно, да, что я помню все эти мелочи?

— Могу я узнать, зачем ты таскаешься в больницу? — спрашивает он подозрительно спокойным голосом, который обещает мне ураган. У него резко обозначаются скулы, раздуваются ноздри, и я понимаю, что все его спокойствие — одна сплошная фальшь. — Это чувство вины?

Да.

— Что?

— Вопрос простой, — разрезает жалкий метр между нами его низкий голос.

— Я тебя не понимаю, — вру слишком откровенно.

— Что непонятного? Зачем твой пьяный отец сбил мою маму, а ты соврала об этом? Причин я тоже не пойму, но фактов это не меняет.

— Я не…

Тело пронизывает дрожь, ладони бьет тремор. В воздухе зависает отчаяние. Оно пахнет опасностью и скользкой дорожкой, куда меня затягивает.

— Ты лет с двенадцати, наплевав на тусовки, каталась в это время на своих дурацких роликах. Да я чуть ли не каждый божий день тебя видел после тренировки! А в тот единственный вечер ты вдруг решила себе изменить? — Он продолжает вести машину уверенно, не отвлекается, сворачивает на сложном перекрестке, но меня кроет.

— А ты следишь за мной?

Он слишком близко подбирается к истине.

— Давай не будем о том, кто и за кем следит. Ты не устала наблюдать, как я тренируюсь, из своего окна?

Звучит как вызов, и я против воли краснею — точно знаю по горящим щекам. Значит, мое укрытие совсем не безопасное, как я полагала? Но даже если так, то что?

Что ему надо?

— Слушай, — продолжает он, видимо, догадавшись, что моего ответа не последует, — весь район знает, как бухает твой отец. И что он творит в последнее время тоже — и про разбитых гномов Романовых, и про снесенный шлагбаум на въезде. Неужели ты полагаешь, что кто-то верит в его невиновность? — Он тормозит на светофоре и, повернув ко мне голову, впивается в меня взглядом. — Неужели ты думаешь, в это поверю я?

— Неужели ты считаешь, что мне есть до этого дело? — повторяю я его едкий тон. — Если у тебя есть претензии к судебной системе…

Я вытираю стекающие с волос по лбу капли и хлюпаю носом. Меня слегка трясет, но я не понимаю, от холода это или испепеляющего взгляда Бессонова.

— Жизнь показала, что есть лишь один честный суд. И мы все там рано или поздно окажемся.

Мне приходится крепко обнять себя, чтобы хоть как-то унять нарастающую дрожь. Ян делает музыку громче и больше не заговаривает со мной, и это очень хорошо. Но я все равно до самого дома гадаю, как так вышло, что, несмотря ни на что, еду с ним в машине. Кто бы увидел из университетских, не поверил.

Оставшуюся часть пути я прикидываю в голове, что сегодня меня вряд ли хватит на главу, которую задолжала девочкам — я уже много лет перевожу зарубежные книги и фанфики и сейчас участвую в народном переводе крутой серии про одноногого частного детектива, которую у нас выпускают с большой задержкой. Тяга к расследованиям, привитая мне с детства папой, который вместо сказок про принцев читал мне Конан Дойла, неумолима — с возрастом становится только сильнее.

Уже увидев знакомый указатель, который означает, что через пять минут мы будем на месте, я бросаю взгляд на недовольного Бессонова и судорожно пытаюсь выдумать, что скажу ему на прощание. И скажу ли что-то вообще. Вроде бы и нащупываю нечто, граничащее между сарказмом и прямым текстом идти на три веселых буквы, но все не то. Уверена, что самый крутой ответ я придумаю, когда буду лежать у себя в спальне одна — просто муд по жизни.

Правда, я обо всем этом забываю, когда мы заворачиваем к нашему дому. В свете тусклого фонаря и под проливным дождем я издалека замечаю фигуру отца, который топчет выжившие пионы и купается по колено в грязи. И все бы ничего, не будь в его руках очередной бутылки.

Едва Бессонов тормозит у своего крыльца, я, не прощаясь, выскакиваю из машины и спешу подхватить папу под плечо, когда тот шатается и кренится в сторону, чтобы вот-вот распластаться в луже на подъездной дорожке. Я не поднимаю глаз, но чувствую, что Ян смотрит. Смотрит, не отрываясь, на нас, а у меня от испанского стыда сводит желудок. Тошнит, и к горлу подступает желчь, что я вообще ела сегодня?

— Папа, папуль! Пошли, пожалуйста! Тебя не должны видеть таким, — бесполезно умоляю я, потому что он снова не в адеквате, бродит на границе реальности и фантазий.

— Лизочка, она вернется ко мне… Она обязательно…

Он спотыкается на ступеньке, падает на колени, и его выворачивает прямо перед дверью, а я изо всех сил стискиваю челюсть, чтобы не последовать его примеру. Слезы стекают по щекам и смешиваются с каплями дождя, делая их такими солеными. Запах чистого влажного воздуха — единственное, что спасает от тошноты. Запах и уверенность в том, что за мной наблюдают. Поэтому я собираю волю в кулак и помогаю папе подняться. Сначала нужно спрятать его дома, потом уже все остальное. Бессонову ничего не стоит нажаловаться инспектору, и тогда отцу продлят испытательный срок. Или того хуже — заменят условный на тюремное заключение.

Папа без особых усилий засыпает на коврике в ванной, куда у меня получается его дотащить, а я утыкаюсь затылком в стену и позволяю себе громко и с надрывом разрыдаться. Я не справляюсь. Понимаю, к чему все идет, но каждый раз верю ему. Каждый раз надеюсь всем сердцем, что завтра все будет по-другому. И снова горячо ошибаюсь.

Ему нужно лечение. Я знаю, не дура. Но мне так жаль его! Я ведь помню папу совсем другим — любящим, щедрым, счастливым. Тем, кто всегда был со мной и за меня. Я так боюсь его предать, сделать ему хуже. Что, если это повлияет на условный срок? Я знаю, что в рамках исправления он даже должен лечиться от зависимости, но что, если он не справится? Что, если он окончательно сдастся?

Через пять минут я кусаю губы и молча беру тряпку в руки, чтобы вымыть с пола всю грязь, которую мы за собой оставили. Поднимаюсь на второй этаж и откисаю в горячем душе едва ли не полчаса. Стекаю без сил вместе с водой вниз и, усевшись на плитку, крепко-крепко обнимаю себя. Мне даже голову держать тяжело, поэтому я утыкаюсь ею в колени.

Я уже говорила, что выбор свой не изменю. Но как порой невыносимо сложно с ним жить! Сложно и больно.

Ненавидела бы я Бессонова, сотвори Наташа что-то подобное с моим папой?

Без сомнения.

Я ненавидела его много лет подряд за гораздо меньшее. И теперь мне тошно от несправедливо растраченной на такие мелочи злобы.