Глава 8

Мика

🎶 Бюро — Трещины

Кап.

Мне снится, как вода на озере выходит из берегов.

Кап-кап.

Она топит все. Сбивает течением с ног и утягивает на дно.

Кап-кап-кап.

Я пытаюсь дышать и рву легкие, но те горят, заполняясь водой. Свет меркнет, меня окутывает мертвая тишина. Последний выдох…

— Ланская? — слышу я знакомый голос, размазанный глубиной.

Вдох…

Я резко открываю глаза и испуганно втягиваю воздух. Пульс частит, я жадно дышу, схватившись за сердце. Вакуум растворяется, и на меня звуками обрушивается внешний мир: гремит гром, дождь нещадно барабанит по стеклу, из-за стены долбит воскресный, чтоб его, плейлист, а с потолка прямо мне на лоб капает… вода?

— Да твою ж… — бурчу под нос и, стиснув зубы, вытираю рукавом лицо.

Крыша снова течет. В прямом смысле. На самом деле, она текла уже в прошлом году, потому что сильный ветер сорвал часть черепицы. И папа еще тогда обещал вызвать работников, но осень-зима выдались сухие. Весной перед всеми этими событиями его хватило лишь на то, чтобы забраться на чердак и подставить под протечку ведро, а теперь… теперь на это нужно найти деньги, которых у нас нет.

Все, что он накопил благодаря книгам и что должно было стать моей путевкой во взрослую жизнь, ушло через суд на лечение Наташи и оплату штрафов. Мама каждый месяц, конечно же, пополняет мою карту, но… все это сложно, в общем. Я иногда подрабатываю, когда становится особенно тяжело, а вот папа, который теперь числился в издательстве рецензентом на полставки, будучи обязанным по постановлению суда найти официальную работу, он, блин, совсем не старается! Он практически не берется за работу, целиком поглощенный поиском дурацкой музы, чтоб ее!

Выдохнув, я выглядываю из окна, за которым льет дождь. После иду чистить зубы, а когда спускаюсь вниз, то нахожу папу там, где вчера оставила его — распластанным на диване в одежде и с перегаром. Проветриваю и, выпив воды, обреченно возвращаюсь в спальню, а мокрое пятно на кровати растет и растет.

Черт.

В теории я помню, где у нас выход на чердак, но ни разу туда не забиралась. Приходится тащить с первого этажа наверх складную лестницу весом в пару тонн и лезть на нее, изображая из себя эквилибриста. И вот я уже с трудом держусь за поручни, стиснув кулаки, а люк все никак не поддается. Не открывается, блин! Только с пятой попытки у меня получается с грохотом распахнуть его и, по-моему, сорвать петель. Но даже это не будит папу. А жаль.

Подтянувшись на руках, я оказываюсь в заросшем паутиной низком пространстве. Влажность тотчас бьет в нос, лицо окутывает жаром. То самое злосчастное ведро стоит посреди чердака полное, а с крыши уже не капает, а перманентно течет толстая струя воды.

Пока я оцениваю исходные условия, в голове возникает вопрос: как мне стащить это чертово ведро вниз, если деть его некуда — на единственной форточке здесь нет ни ручек, ни замков?

Я честно пытаюсь поднять его и тут же с шумом роняю обратно — ладони обжигает тяжесть, вода расплескивается сильнее. Я подвисаю и молча оглядываюсь по сторонам в надежде что-нибудь придумать, когда…

— Просто ответь на вопрос! — доносится до меня приглушенный стенами крик. Этот хриплый, будто прокуренный голос я знаю — Лазарева, девушка Бессонова. Навострив уши, я только сейчас понимаю, что режет слух — музыки нет. Вместо нее я слышу ссору этих двоих. Точнее, сольное выступление Софы. — Ты сказал, вы будете отдыхать парнями, так какого черта здесь была эта сука? Почему я узнаю об этом из общего чата? Я звонила тебе! Полночи!

Сука? Это она обо мне?

Я кусаю губу и осторожно на цыпочках прохожу дальше по чердаку, чтобы оказаться над спальней Бессонова. Сколько лет живу здесь, а никогда не знала, что у нас он один. Хотя весь дом был изначально единым целым, это потом хозяин разделил его, чтобы продать. Мы заехали в свою половину на полгода позже, но я это плохо помню — маленькой совсем была.

— Вопросы будут задавать мне, а не тебе! Что вообще происходит? Вы трахали ее тут по очереди? Ты ведь должен…

— Я ничего и никому не должен! — как взрыв, звучит ярость Бессонова, и я на инстинктах втягиваю голову.

— Ян, мне не нравится, что она… — продолжает верещать его подружка.

— Успокойся, блять! Ее здесь не будет, разговор закрыт! — его слова звучат резко и отчего-то больно. Да, я бы никогда больше не хотела быть гостем Бессонова, но у меня против всех разумных доводов очень внезапно колит под сердцем. Всего раз, но… — Иди сюда.

Его тон меняется, как погода за окном: там уже вовсю слепит солнце, а Бессонов звучит почти нежно, как палач, ласково уговаривающий склонить под гильотиной голову. Я с замиранием сердца жду, что будет дальше, вслушиваюсь… и ничего. Почему я ничего не слышу? Что они делают? Они же не могут…

Моя буйная фантазия по щелчку включает контент для взрослых, который потрясает настолько, что мне становится нечем дышать. Я пячусь назад, натыкаюсь на ведро и с испугу переворачиваю его. Вода разливается по полу, мощным потоком стекает в люк, а я настолько теряюсь, что мечусь по чердаку, согнувшись едва ли не вдвое. Неожиданно замечаю проем в самой крыше и уже через пару мгновений оказываюсь на поверхности под слепым дождем. Сколько еще открытий припасено на сегодня?

Аккуратно выбравшись наружу и не отрывая руку от конька* (коньком крыши называют ребро, образующееся в месте стыка скатов кровли), я удобно и более-менее безопасно усаживаюсь на скользкой крыше так, чтобы не слететь вниз. Дождь по-прежнему моросит, но не беспокоит меня — отсюда открывается красивый вид на озеро и радугу над ним. Я стараюсь не думать о том, чем занимается Бессонов с подружкой и почему меня это вообще волнует. Он занимается этим регулярно лет с пятнадцати, наверное.

«Ничего не будет. Не хочу, чтобы меня стошнило»

Я сглатываю горечь и пытаюсь убедить себя, что меня не задевают его слова. А чего я еще ждала? Проматываю в мыслях поцелуй с Остроумовым, как нечто, что не получило определения в моей голове, и резко оборачиваюсь, когда слышу хлопок двери. Даже пошатываюсь и крепче цепляюсь за черепицу, пока наблюдаю, как Лазарева с психом пересекает лужайку и садится в такси, не взглянув назад.

Не хочу думать о том, что легкие, которые сдавил спазм, раскрываются. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Не хочу, но улыбаюсь. Пугливо и украдкой, одними уголками губ, но улыбаюсь. Даже хмыкаю под нос, а боковым зрением цепляю движение рядом, и в моих жилах стынет кровь. Сердце ухает вниз, руки холодеют, желудок скручивает. Меня всю — от макушки до пяток — пробирает дрожь.

Бессонов здесь.

Я поворачиваю голову всего на три четверти, но уже забываю, кто я и где нахожусь. Он, как всегда, без майки, одетый лишь в татуировки и серое трико, подтягивается, напрягая рельефные руки, и уже в следующий миг оказывается на крыше. А я разбиваюсь о его темный взгляд и иду ко дну, будто во сне.

— Ланская? — вторит он голосу в моей голове и поправляет толстую сигарету за ухом.

Боже, надеюсь, я все же свалилась с крыши, и мне это просто снится.

Он молчит. Я не смотрю, а Бессонов молчит. Его тень почти касается моих ног, и я поджимаю пальцы в носках. Не хочу соприкасаться даже с ней.

«Не хочу, чтобы меня стошнило»

С появлением Бессонова на крыше на меня накатывает такая безграничная тоска. Он, как трехсотлетний вампир, выкачивает радость и счастье из всего живого, над нами сгущаются черные тучи, темнеет. Интересно, он сразу выставил подружку или, как Шумахер, справился по-быстрому?

Бессонов садится рядом. Я вижу его руки, он вертит в них незажженную сигарету, и слово «freedom», означающее свободу, на тыльной стороне ладони. Он тоже подгибает ноги и обнимает колени, проводит пальцами по волосам. Я слышу его глубокий вздох и пугаюсь до чертиков.

— Только не говори, что это тоже твое место и мне нельзя здесь находиться, — опережая его, выпаливаю как на духу, вспомнив угрозы расправы в больнице.

Пульс бьет по ушам. Ладошки потеют, и я сильнее скрепляю пальцы. Поднимаю лицо к хмурому небу, подставляя его мелким каплям, и даже думать не хочу, как выгляжу сейчас. Бессонов видел меня уже всякой. Хуже не будет. Не будет ведь?

Я почти незаметно заправляю спутанные после ночи пряди за уши и кривлюсь, потому что без зеркала знаю, как они некрасиво распушились от влаги.

— Ты девственница? — швыряет мне в лицо вопрос, который опаляет щеки красным.

Что?

— Ч-что? — давлюсь я в ответ и вскидываю глаза на Бессонова.

Тот ухмыляется. Выглядит расслабленным и довольным. Ощупывает взглядом мое тело, все еще инстинктивно прокручивая между пальцами намокшую сигарету.

— Это простой вопрос, — он пожимает плечами и отворачивается к озеру. — Если не хочешь уходить отсюда, развлеки хотя бы.

Очень стараюсь не вспылить, но мои брови живут собственной жизнью, и я злобно хмурюсь.

— Так что я, по-твоему, клоун?

Бессонов сдавленно смеется и кивает чему-то.

— Значит, девственница все-таки.

По его интонации можно подумать, что это нечто постыдное и глупое. Но я не вижу ничего зазорного в том, чтобы дождаться подходящего парня, которому я смогу довериться. Пока такого я не встретила, даже несмотря на то, что у меня были отношения. Прошлым летом — со старшекурсником из нашего универа, который после выпуска вернулся в столицу. И до этого целых полгода с Петей, моим одноклассником, в которого, как неожиданно оказалось, была влюблена Вика. Та самая Вика Медведева, моя бывшая лучшая подруга. Она сообщила мне об этом, швырнув в лицо сумку с вещами для совместных ночевок, обитавшие у нее с пятого класса. Но как я должна была догадаться о ее великой любви, если она всегда твердила, что он отморозок и тупой валенок?

Ни с Петей, ни со старшекурсником у нас дальше поцелуев не зашло. И я не жалею. Я не чувствовала, что это было бы правильным. И не вижу смысла спорить или разговаривать с Бессоновым, мысли которого без пароля не вскроешь.

— Не понимаю, причем здесь моя девственность, и почему мы должны ее обсуждать.

— А что нам тогда обсуждать? — Ничего. — Погоду? — Это вряд ли. — Как Савва отымел тебя языком в рот? — Точно нет. — Или как ты подслушивала нас с Софой? — Я слишком резко перевожу на него взгляд, чем, по всей видимости, выдаю себя с головой. — Ты затопила мне потолок.

Его темные глаза примагничивают меня к себе. Я борюсь, как во сне, где не можешь кричать и не в силах проснуться. Я борюсь, но все равно смотрю.

— Я не подслушивала, — тихо, с надрывом — это все, на что мне хватает сил.

Я ведь и правда наткнулась на них случайно. И уйти постаралась, как только… Ну да, я подслушала часть разговора, но кто в этом признается?

— Конечно, — кивает он, фыркнув через нос. — Если бы я знал, что тебе так нравится подслушивать, не включал бы музыку громко. Глядишь, уже бы научилась чему-нибудь да рассталась с невинностью.

— Тебя так беспокоит моя невинность?

— Меня беспокоит твой отец.

Хлестко. Это прилетает как будто раскрытой ладошкой по лицу. Со звоном.

Я замолкаю, потому что… ну а что я еще скажу? Я тру лоб, скользнув взглядом вниз по его телу и задержавшись на боку, где нахожу новую татуировку, которую раньше не видела. «Независимость». Я ухмыляюсь сама себе и ищу ту грань, которую бы не пересечь, чтобы меня не скинули с крыши.

— Не понимаю, чем тебе не угодила погода или язык Остроумова, — я говорю это с серьезным видом, затем следует пауза, и внезапно я слышу смешок. Отрывистый, не очень веселый и неуместный, но… да, это он.

Жутко странно.

Если неожиданно потерять память и забыть, кто мы друг другу, и какой тоскливый ужас нас объединяет, можно назвать эти посиделки… дружескими?

— Черепица протекает, нужно вызвать работников, — ковыряя пальцами кровлю, произносит он про между прочим.

— Да, я говорила… — отцу. Я осекаюсь и еще раз киваю, соглашаясь с Бессоновым. — Вызовем, июнь обещает быть дождливым.

Это и правда очень странный разговор со спрятанными в кобуру ружьями, которые мы в любой момент готовы направить друг на друга.

— Можешь рассказать свою эту хрень про коров, — вдруг выдает.

— Коров?

О чем он вообще?

— Быки, коровы…

— О, ты про корриду. Я люблю историю Испании, — зачем-то признаюсь я и после чуть кривлю его: — Можешь рассказать, — произношу наигранно грубым голосом. — Спасибо, что разрешил.

Висок жжет, но я делаю вид, что мне все равно. Я чувствую себя смелее, хоть и понимаю, что опасно этому чувству доверять.

— Само название «Испания» означает «берег кроликов», их там раньше было довольно много.

— Скука смертная, — бурчит Ян.

— Что-то друзьям твоим я вчера не казалась такой уж скучной, — слишком разгоняюсь, чтобы притормозить. Бессонов меня бесит своим высокомерием.

— Может, потому что они хотели трахнуть тебя разок-другой, — стреляет на поражение словами, а не дробью. — Хотя они бы точно заскучали на второй раз. Или даже в процессе первого, если б ты лежала, как бревно.

Ты отвратительный, — думаю я.

— Ты слишком много думаешь о том, какая я в постели, — говорю вслух. И попадаю точно в цель, потому что Бессонов мечет в меня взглядом, словно молнией. Он раздувает ноздри и поджимает губы. Все его лицо выражает брезгливость. Будто он наступил ботинком в кучу, а я ему тут задвигаю, что это все неспроста.

Я напрягаюсь вместе с ним, потому что вижу, как его предплечья изрезают вздутые вены от сжатых кулаков. Его грудь резко вздымается вверх, четко выступает пресс. Боги, и зачем я вообще туда смотрю? Отвернись! Отвернись быстрее!

— Если я еще раз увижу его в таком состоянии, то доложу.

Догадываться, о ком речь, мне, конечно же, не приходится. Холодом веет, и несколько рядов черепицы между нами покрываются невидимым инеем. По позвоночнику бегут колючие мурашки, мелкие волоски на руках встают дыбом.

— Да пошел ты! — меня подкидывает, точно взрывной волной, и я яростно выплевываю это ему в лицо. Тотчас же оступаюсь, и правая нога начинает съезжать вниз.

Я уже вижу все наперед — соскользнувшее с крыши тело, свободное падение и жесткий «БАМ» об асфальт. Я даже не успею закричать. Интересно, что увижу вместо «вся жизнь проносится перед глазами»? Потому что я не верю в эту попсу. Папу? Наташу? Или…

Проходит секунда, две, но я не разбиваюсь. Потому что он ловит меня. Он ловит меня в кольцо рук, больше похожее на тиски, и прижимается горячим, как раскаленная сковорода, телом. На мне точно останутся ожоги. Даже через хлопковую ткань пижамы.

Он меня держит, а я не в силах коснуться его — так и замираю, не донеся ладони до его плеч, в жалких сантиметрах от «силы» рукописным шрифтом. Шевелю пальцами, будто воображая, каково это. Чувствую жар и впиваюсь ногтями в свои руки, оставляя лунки на коже.

Ян дышит неровно. Я слышу, как в мою грудь бьется его сердце — так близко мы стоим друг к другу, и на каждом рваном выдохе сталкиваемся снова и снова. Это длится целую вечность. Так долго, что меня посещают видения, в которых Бессонов тянет запах в изгибе моей шеи и почти невесомо двигает большим пальцем, поглаживая мне спину. И не отпускает. Почему он меня не отпускает?

Но как раз с этой мыслью, он, покачнувшись, будто бы у него кружится голова, отходит на шаг назад. Не смотрит. Убирает за ухо измученную, как и мои нервы, сигарету. А затем запрыгивает на прямоугольный конек, балансируя, проходит к люку и почти сразу ныряет в него, задержав на вытянутых руках вес, чтобы сказать мне напоследок:

— Ты права, это мое место, и лучше бы я тебя здесь больше не видел.

С его исчезновением почти сразу выходит солнце, которому я улыбаюсь сквозь непрошенные слезы. Не хочу терзать себя. Буду думать о том, что мне долго и нудно убираться в доме.