Глава одиннадцатая

На вечернюю молитву я шла с некоторой опаской, но оказалось — или показалось? — что меня все были рады видеть. Кроме меня, двенадцать монахинь, включая сестру Анну и сестру Аннунциату, и я среди них была самой юной, и старичок-священник с отцом диаконом, тоже весьма почтенных лет.

Мы, монахини, стояли впереди, и две сестры подпевали распевным молитвам, насельницы и старшие дети — позади. Я бы сказала, что в отличие от знакомых мне церковных служб, не то чтобы я на них часто бывала, здесь молитва была радостной. Вслушиваясь в слова и повторяя их по памяти сестры Шанталь, я поняла, что это была не столько просьба, сколько общение с Милосердной. Разумеется, она не отвечала, но это было и не нужно.

— Даруй мне свет, на который я пойду, и на пути своем соберу дары твои, и на потребу блага людского отдам их, и явлюсь пред очи твои в Доме твоем святом, и восславлю милость твою великую…

Сестра Шанталь сейчас властвовала надо мной, потому что если бы это было не так, я призвала бы весь свой цинизм и сказала — все, что я слышу, это правила поведения, мотивирование даже, возможно. Следовало просто не нарушать тех канонов, которые были предписаны, не чинить зла, относиться к людям так, как хотел бы, чтобы отнеслись к тебе. Об этом, наверное, говорили все религии — но часто у паствы в одно ухо влетало, из другого вылетало, не задерживаясь и не оставляя след.

Священнику, отцу Андрису, доложили о сварах насельниц, и я не сомневалась, кто это был. Сестра Аннунциата, и я могла лишь быть ей благодарна, потому что по окончании молитвы отец Андрис велел всем сесть — в церкви у стен стояли небольшие пуфики, — и прочитал короткую, но поучительную притчу о женщине, которая враждовала с соседкой своей. И началось все вроде бы обыкновенно, а затем в конфликт оказалось втянуто все село, и когда занялся пожар, которому не разобрать было, чьи дома пожирать огнем, а чьи миловать, сперва одна враждующая сторона стояла столбом, потом другая, и никто не хотел спасать дома недругов, так и сгорело все к чертям. Про чертей отец Андрис, конечно же, ничего не сказал.

Настроение у меня испортилось в тот момент, когда я повернулась и увидела Жюстину. Притча резко перестала мне нравиться: да, с одной стороны, это правильно, начинать свары по пустякам — бессмысленно для всех сразу, но…

Но. 

Сопротивлялась ли Жюстина, когда муж калечил ее? Или покорно сносила удары, кусая до крови губы, наслушавшись таких вот умиротворяющих притч? 

На ужин я шла, уже совершенно потеряв благонравие. На память пришли виденные статьи — почему уводят детей, почему женщина не противится насилию. Может, религия в нашем мире не была тому первопричиной, может, изначально в священные книги закладывали иной смысл — да не может, вспомнила я уже интервью со священником, которое слышала однажды по радио в машине, а так и есть, — но люди, люди как всегда извратили все и переиначили, как им удобно. «Жена да убоится мужа своего» — не про то, что она должна стелиться перед ним бесправно и безответно. «Почитай отца и мать» — не про то, что ребенка можно и нужно лупить за провинности и не принимать в расчет пусть совсем еще маленькую, но уже личность… Да, в этих фразах были неравенство и шовинизм, но не было никакого насилия.

А потом — потом «всегда слушайся взрослых», «не кричи», «ты ведешь себя плохо», и ребенок пропадает бесследно за сорок секунд. «Вышла замуж — терпи», и кончается это мучениями и отрубленными руками. В моем мире с этим уже было проще, здесь я оглядывалась по сторонам и видела сущий ад. Жюстине даже не к кому было бежать за помощью. Ни соседей, которые вызовут полицейских, ни полиции, ни суда. Только те, кто повторят все то же: «Вышла замуж — терпи». 

— Возблагодарим Милосердную за пищу нашу, — предложила сестра Аннунциата, и мы все согласились. Возблагодарим. Ужин был легкий, но питательный, хотя и несоленый: отличное овощное рагу, хлеб и чуть подкисшее молоко, похожее на нашу простоквашу. 

Трапезная монахинь настраивала на умеренность и воздержание, и еще она была очень чистой. Да, здесь стоило вымыть окна, чтобы прекрасные витражи заиграли всеми красками, и очистить покрытый масляным слоем стол, но на фоне ужасов приюта — конечно, терпит.

Сестры переговаривались. Я прислушивалась, от меня участия в дискуссии никто не ждал, наверное, все привыкли к затворничеству Шанталь. Речь шла пока только о глифах, о фантазме и о том, что не приведи Милосердная, долетят гарпии, а они долетят, сестра Юджиния, вот попомните мое слово, если брат Грегор не спалит их проклятое гнездо. А вы, сестра Эмилия, запирайте окна, а то я опять вчера глянула, а задвижка-то болтается! Влетит такая пакость богопротивная — да помилует нас Лучезарная! — а то и не одна.

Выходит, окна запирались от гарпий. Я припомнила, что говорил охотник: они оставляют от жертв одни клочья, и пусть подниматься им к нам высоковато, но это не значит, что невозможно, нет…

— Сестра Юджиния, — негромко сказала я, — назначаю вам послушание — проверять окна и двери. В монастыре и в приюте, и в чадолюбивом крове.

— Воля ваша, сестра, — не слишком довольно отозвалась сестра Юджиния, — но за кровом сестра Анна смотрит.

— Проверка лишней не будет, — пояснила я. — И это не недоверие.

Не от недоверия каждый раз перед взлетом бортпроводники проверяют друг за другом, закрыты ли двери в салоне. 

Что я уже могла оценить: у монахинь была дисциплина, почти как в армии. Сказала мать-настоятельница или та, кто ее заменяет, назначила послушание — никаких вопросов. Даже уточнений они от меня не потребовали, вернулись к своей беседе про глифы и фантазм. Может, хоть каким, но это в их жизни было событием.

После ужина я, как и обещала, отправилась в чадолюбивый кров. Он смущал меня тишиной, которая никогда не должна быть там, где растут дети. Снова им читали — на этот раз Консуэло, — а остальные женщины перебирали нехитрые пожитки, откладывая в сторону то, что уже давно просилось в печь. Подошли к заданию они добросовестно, печь можно было топить целый вечер, но чинить такие обноски — тратить нитки и время.

Сестра Анна пришла тоже, и я попросила ее пройти со мной по всем помещениям, которые рядом. Моя идея была — «что подойдет лучше», на самом деле я не представляла, что где увижу, и память сестры Шанталь ничего не подсказывала. Совсем. Но две комнаты рядом с приютом пустовали, что заставило меня замереть на пороге.

— Какие они хорошие, сестра, — проговорила я. — Почему не размещают детей в них?

Комнаты были больше, просторнее и светлее, чем те, в которых дети ютились сейчас. 

— Гостевые, сестра, — сестра Анна захлопала глазами. Ну, пожала я плечами, сестре Шанталь простительно об этом не знать. — Приедет кто, сестра, где их размещать?

— Они пустуют! Совершенно, — я махнула рукой. В комнатах не было мебели, это значило — никто не пользуется ими вот уже сколько лет. — Завтра же начните переводить сюда детей, и лучше будет, если в одной спальне будут и старшие дети, и младшие, поровну, если что вдруг случится, старшие всегда сообразят позвать на помощь. Или если кому-то из малышей приснится страшный сон. Начните перестановку с тех кроватей, которые не требуют немедленного ремонта, а белье я вам пришлю. И расстояния между кроватями оставьте побольше, а на окна повесьте какую-нибудь темную ткань. Если в спальне будет темно, дети будут спать лучше. Скажете мне, чего и сколько вам не хватает.

Сестра Анна кивала.

— Когда закончите, начнем ремонтировать комнаты, в которых дети живут сейчас. Там будет игровая для самых маленьких и класс для занятий для тех, кто постарше. Возьмите в прачечной старые чистые тряпки и принадлежности для шитья, Айрин подскажет, что нужно. Утром — занятия грамоте, днем — обучение шитью. Началу женщины их обучат, а потом я приглашу мастериц.

Было бы отлично еще трусы научить их шить, подумала я с иронией. В отличие от нашего средневековья, подштанники из ткани здесь имелись, но очень уж неудобные, не учитывающие анатомию, подвязанные широкой лентой. Но я могла только подать идею белошвейкам — при слове «выкройка» ко мне являлось что-то смутное из школьных уроков труда, но когда это было? 

— Что мы можем купить для обучения детей грамоте?

Я осматривала комнаты, взяв из коридора свечу. Вечерело, за окном наползала на монастырь синева и облака стали низкие-низкие. Может, ночью прольется дождь. 

— Это странно, — заметила сестра Анна, — учить грамоте девочек из таких сословий. Не все, как Консуэло, тут дочери стряпчих, большинство-то и «Слово» первый раз здесь увидело… Да и… — она смущенно топталась на пороге. — Не будут они такие книги читать. Вон, рисунки богомерзкие разглядывать, это да, когда я гувернанткой была, глаз да глаз за прислугой, чтобы подобное детям не попалось. 

— Над «Словом» надо думать, так? — хмыкнула я. — А над рисунками нет… Научите их думать, сестра? Вот хотя бы на примере сегодняшней притчи. Ее многие слышали. Хорошо, конфликты надо решать мирно. Но когда тебя пытаются заставить сделать что-то против воли, покоряться нельзя.

Я сказала нечто такое, что озадачило сестру Анну, женщину далеко не молодую и повидавшую многое. Мне требовалось объяснить, но как? То, что я могу ей сказать, для нее прозвучит фантастически.

— Жюстина, например, — сказала я и проверила, насколько плотно запираются окна. — И как появился у нее Леон. Не думаю, что она пошла на грех по своей воле, ее принудили. Посмотрите на нее, на ней нет живого места. Хотела ли она, чтобы ей еще раз сломали нос или выдрали клок волос вместе с кожей?

— Страсти какие вы говорите, сестра, — ужаснулась сестра Анна и быстро склонилась в молитвенном жесте. — Принудили или нет, что ей делать было, бедняжке?

Да. Что ей было делать? И если с детьми все намного проще — близкие для ребенка — это родители, братья, сестры, может быть, бабушка с дедушкой, но никак не те, кто лишь изредка приходит в гости; обнимать какую-то малознакомую родственницу, да и всех остальных, не нужно, если ребенок не хочет; если на улице кто-то подошел — на него можно и нужно кричать и ничего малышу за это не будет; грубить и визжать и бежать туда, где мама и папа, нормально, — то как быть со взрослыми, с которых иной спрос?

Или начинать надо с самого детства?..

Я хотела бы выйти в сад, но представляла, как перепугается сестра Анна. Там жуткие монстры, прилетающие из тьмы. И мы устроились на небольшом топчане под набирающим свет камнем, и я расспрашивала, как живут дети, как общаются, как общаться с ними…

Никогда у меня не было своих детей, но работа юриста требовала подготовки. Детей при разводе опрашивает судья, их могут о чем-то спросить сотрудники соцопеки. С этим я справлялась, не так легко, не всегда гладко, но для чадолюбивого крова моих навыков недостаточно.

Как разделить дисциплину и насилие? Как дать малышам понять, что не все им враги и не все друзья? Как научить их отстаивать личные границы? Как привить им понятия «справедливость» и «целеустремленность», когда вежливость будет уместна, когда нет? Как приучить их к труду? 

Личным примером.

Но какой пример подаст женщина, изувеченная собственным мужем, а после — другими людьми, кто, как считали и они, и она, обладает над ней неоспоримой властью?..

Я должна была очень осторожно спросить. Так, чтобы не вызвать никаких подозрений.

— Может быть, вы сможете подобрать притчи, сестра? — закончила я свою долгую речь.

Если бы я успела их все прочитать!

 — Возможно, — медленно кивнула сестра Анна, — я принесу вам, что отыщу, посмотрите…

Да-да-да, посмотрю, а потом расскажу детям, как могла бы повернуться ситуация, если бы герои истории повели себя по-другому. Не факт, что получится. Не факт, что я прирожденный педагог, абсолютно не факт, и скорее всего педагог из меня — как из осла скаковая лошадь. Но попытаться я просто обязана. Мы выпустим их в мир с профессией, умеющими читать и писать и — пусть это многие не поймут, но в монастыре ведь никого не научат плохому? — умеющими защищать себя в тех пределах, в которых это будет необходимо.

Передо мной стояла еще одна очень сложная задача: каким-то образом обеспечить детей постельным бельем, одеждой и всем необходимым. Свой список и письмо матери-настоятельнице я передала сестре Эмилии — она как раз заведовала монастырской кухней и приносила еду в покои болящей; и, вопреки опасениям, я не услышала никаких вопросов. Может, и здесь в какой-то притче говорилось о том, что надо делиться с нуждающимися, но более вероятно было то, что сестра Эмилия даже не задумалась, почему я вдруг так решила. Готовить и на детей — хорошо, раз такое у нее послушание, а что потом будут есть монахини, когда запасы иссякнут, уже не ее ума дело. 

Белье я рассчитывала выцепить из постиранного — да, чужого. Почему-то мне казалось, что там должно быть немало брака, того, что невозможно уже отстирать от пятен и что хозяева все равно выбросят или отдадут прислуге. Прислуга перетопчется, ухмыльнулась я, во все времена эти ушлые приживалы донашивали дорогущую одежду и ели с барского стола. Разве что драгоценности и лошадь — то, что отличало слуг из богатых домов от их хозяев.

Я сходила в душ. В то, что здесь было вместо душа: не то ванная комната, не то небольшая натопленная банька с огромными бочками с горячей водой, такой же ароматной, как и в моем умывальнике. К моему великому огорчению, когда я туда зашла, сестра Аннунциата как раз выходила, а больше не было никого. Я упустила отличный шанс пооткровенничать с ней — но, конечно, такая возможность выпадет мне еще не однажды. И в одиночестве я наслаждалась мытьем, поливая голову и тело пахнущей чем-то похожим на лаванду теплой водой. 

Кто-то, скорее всего, тоже насельницы, обеспечивает наш монашеский быт. И вот странно: у нас чистота, уют, приятные запахи. У них — грязь, вонь, убогое бытье, которое они не стремятся сделать лучше, видя прямо под носом другой пример и больше того — создавая его своими руками.

Люди — такая загадка, но я никогда не понимала людей.

Я начала с главного — и с самого простого, поняла я, когда, уже раздевшись и приготовившись ко сну, смотрела в святой сад. Там было зловещее спокойствие — так мне показалось.

Затишье перед грозой.