Глава четырнадцатая

Отец Андрис сдержал обещание. Мастеровые явились уже через день — все в особых синих монашеских рубахах, и насельницы испуганно припадали к окнам, пытаясь разглядеть, что творится в чадолюбивом крове.

За теми, кто работал в детском приюте, я наблюдала особо, вдруг кто не выдержит, не удержит зверя в себе, но — нет. Их не привлекали мастеровые, а вот два монаха из мужского монастыря в часе езды от нашего — он находился еще выше и как бы на другой вершине горы — заинтересовали. В совершенно целомудренном плане: монахи были пожилые, хотя и крепкие — чтобы, если что, окоротить мастеровых, — и у женщин было множество вопросов о воспитании мальчиков. Мне пришлось вмешаться и пояснить, что братья здесь с особым послушанием, но вряд ли откажут после ужина поговорить о том, как растить детей. В мужском монастыре было много воспитанников — маленьких видящих Истинный Свет, будущих слуг Лучезарной, и опыт братьев нам мог действительно пригодиться.

Отец Андрис пользовался в Ликадии авторитетом. Нам привезли все, что было изготовлено для продажи, не то чтобы таких товаров оказалось много, но одна спальня была готова сразу же, и даже белье и постели наш священник вытребовал каким-то немыслимым образом у городских кумушек. Я рассматривала одеяла — разношерстные, пестрые, конечно, бывшие в долгом употреблении, но прослужить в чадолюбивом крове они могли еще не один год. За такой результат я простила отцу Андрису то, что во мне одновременно ожили обе личности, несмотря на то, что до сих пор воспоминание об этих минутах заставляло меня вздрагивать. 

За питанием детей я тоже следила и нареканий у меня не было никаких. Малыши и дети постарше уже встречали меня радостными криками, а одним вечером к ним пришел с таинственной улыбкой отец Андрис вместе с Микаэлем — молодым монашком, и они вдвоем разыграли перед детьми целый спектакль о том, как Лучезарная создала этот мир — и зачем. И все это было не только с прекрасными, тончайшей работы куклами, но и совершенно завораживающей магией. Как мне ни нужно было бежать по делам, заставить себя уйти я не могла, пока представление не окончилось и отец Андрис не предложил детям задавать вопросы.

За эти дни я полностью пересчитала питание в монастыре и в детском приюте, поймала сестру Эмилию и обсудила с ней, что и как готовить. Сестру Эмилию настолько покорил мой живейший интерес к монастырской кухне, что она едва не прослезилась, а когда я позволила ей готовить монастырские блюда других стран — хотя и понятия не имела, что там едят — была готова меня расцеловать. Уже за ужином я оценила и что-то похожее на наш греческий салат, и отменную парную рыбу. Из бульона сестра Эмилия приказала назавтра приготовить суп — я ожидала, что это будет не менее вкусно.

И вот из болтовни сестры Эмилии я узнала одну мало приятную для меня вещь. Точнее, я услышала намек уже в третий раз и поняла, что — нет, я не обманулась.

— Матери-настоятельнице не очень это понравится, — негромко, почему-то озираясь, заметила сестра Эмилия. 

— Рыбный суп? — пожала плечами я.

— Расточительство, — и она уверенно продолжила разделывать свежую рыбью тушку.

Ах вот в чем дело, ну да, ну да… Видимо, сестра Шанталь вела бюджет, опираясь на принципы Шейлока, мать-настоятельницу это устраивало, стало быть, и доверие к сестре до того, как в ее тело попала я, было практически безграничным. Но пока у меня были такие убойные доводы, что я надеялась выкрутиться. Я не истратила из средств монастыря ничего, наоборот, обогатила казну. К тому же отца Андриса вдохновила «десятина» — в церкви стояли уже несколько очень красивых ящичков для пожертвований. Нашему святому отцу ничто не мешало успешно совмещать талант проповедника, воспитателя и менеджера. 

Я пока что полностью забросила приют и прачечную — но там царила сестра Аннунциата, и в ее способностях управления человеческими ресурсами я не сомневалась ни капли. После того, как четверо драчуний провели изнурительное покаяние, у остальных при желании учинить очередные разборки на кулаках включался предохранитель. На сколько их хватит, я, конечно, уверенно сказать не могла.

Зато я могла сказать — искренне и не кривя душой ни капли, — что в эти дни я наслаждалась жизнью.

Сестру Аннунциату я поймала в монастырской баньке, как и рассчитывала. Она не отреагировала на мое появление, сидела себе в бочке, блаженствовала и попивала из своей неизменной бутылки. Я хотела было намекнуть ей, что это грех, но решила, что Милосердная проявит ко мне снисхождение.

— Что там с гарпиями, сестра? — спросила я, заворачиваясь в простыню и забираясь по лесенке в соседнюю бочку. — Кто из насельниц их видел? Что за чушь?

Сестра Аннунциата открыла глаза и с тоской посмотрела на бутылку: то ли спрятать ее, раз я пришла, то ли притвориться, что ничего не было. 

— Кто их разберет, сестра, — буркнула она. — Болтают всякое. Только вот окна и впрямь лучше закрывать.

— Не спорю, — согласилась я. — Но гарпию действительно видели? Так высоко? 

— Напуганы они знатно, — кивнула сестра Аннунциата и, подумав, все-таки отхлебнула из горлышка. Я решила, что ей лично ближе к ночи могут привидеться все монстры этого мира. — А вот фантазм, — перевела она разговор. — Как глифы заработали, больше его и не было. Брату Грегору надо поменьше пить.

Я хихикнула, опустив подбородок в ароматную воду.

— Да-да, сестра, поменьше, тогда и до гнезд ему будет дело. Говорят, одно он уже спалил, ну, еще парочка, и у нас станет тихо. 

— И сестры боятся гарпий, — напомнила я.

— Кому хочется быть разодранной в клочья, — рассудительно заметила сестра Аннунциата. — Мясо в вине, — прибавила она. — Если до меня доберутся, так хоть захмелеют.

— Негоже, сестра, — упрекнула я. — Я молчу, но я же все вижу. Где вы берете выпивку?

Сестра Аннунциата по-детски живо сунула бутылку в свою бочку. 

— Сестра?..

— У крестьян, — буркнула она, — а то вы не знаете. Послушание свое я несу, с насельницами справляюсь…

— Я завтра же займусь приютом и прачечной, — предупредила я. — Сестра, я… — Я в курсе, что такое женский алкоголизм, и в курсе, как сложно он лечится. И даже догадываюсь, что у нее он не перейдет в следующую, критическую стадию — просто потому, что бутылку приходится растягивать и разбавлять, не так часто у сестры Аннунциаты выдается возможность пополнить запасы. — Я вам советую не бегать целыми днями с бутылкой, тем более что зря вы надеетесь, что это никто не видит — видят все, но вечером, после ужина, так и быть, разрешаю вам выпить шестую часть кружки. В вашей келье. Эту неделю — каждый день, через неделю — через день, потом неделю — через два дня, а потом только по праздникам.

Сестра Аннунциата нахмурилась и оглядела меня — мою голову и мою бочку.

— Это послушание? — уточнила она с тоской.

— Разумеется, сестра.

— Странное место вы выбрали, сестра, чтобы его назначить.

Зато я уверена, что ты не ослушаешься, или я не успела еще понять суть монашества, ухмыльнулась я про себя. Выпивай, но дозированно, большего я не сделаю все равно.

Наутро еще до молитвы, как только занялся слабый рассвет, я вошла твердым шагом в спальню насельниц. Комнат изначально было несколько, но все они были смежными — в стенах проделали арки и соединили спальни между собой. Здесь было не так тесно, как в прежних спальнях детей, но от состояния помещений я едва сдержала рвотный позыв.

— Поднимайтесь! — сглатывая противный ком, приказала я. — Вставайте! Все вставайте, каждая возле своей кровати! Потом оденетесь, да что я не видела у вас?

Насельницы испугались моего визита, хотя некоторые уже успели проснуться — они беспокойно заворочались, когда я вошла, и кое-кто попытался прикинуться спящей. Я прошла вдоль кроватей с лицом старослужащего, готового устроить «духам» веселую жизнь.

Кровати и постели детей были старыми, но чистыми по возможности. В них не было насекомых. В спальнях чадолюбивого крова не стояла удушающая непонятная вонь. Женщина — хранительница очага, в который раз хмыкнула я. Сюда бы парочку крикунов — что бы они на это сказали?

По постели Лоринетты полз жирный клоп, и я отвернулась.

— Вы оскорбляете Дом святой, — заявила я, дошла до конца рядов кроватей, развернулась и направилась обратно. Насельницы исподлобья наблюдали за мной. — Живете в грязи и мерзости. — Несмотря на все свое отвращение, я сдернула с одной из кроватей покрывало и тут же пожалела об этом, увидев состояние простыни. — Вы стираете белье, убираете в комнатах святых сестер, значит, знаете, что такое чистота. Умеете ее поддерживать. И живете сами в таких условиях.

Я пристально всматривалась в понурые лица. Кто-то должен был мне возразить?

— Вместо свар и драк могли бы собраться, постирать белье, перетряхнуть кровати, вымыть пол, проветрить… Я знаю о ваших видениях! — крикнула я чуть громче, чем требовалось. — Кто видел эту гарпию? Кто? Ты? Ты? Может быть, ты? — Скорее всего, никто. Кто-то пустил этот слух неизвестно зачем, а остальным захотелось принять участие в громком событии. Эффект свидетеля, никуда не деться. — Днем вы можете проветривать комнаты! Кто учил вас быть такими… — Слово «свинья», возможно, не полностью охарактеризовало бы этот кошмарный быт. — Неряхами? Вы опустились, распустились, вы чувствуете себя несчастными, вам легче себя жалеть в таких нечеловеческих условиях! Скажете, виноват монастырь? Мы дали вам кров, пищу, работу, а вы превратили благодеяние слуг Милосердной в рабский труд и рабскую жизнь — вы сами!

По спальне полз недобрый шепоток. Я услышала шаркающие шаги и покашливание — явилась сестра Аннунциата, еще не одетая должным образом, но уже с наброшенным на плечи хабитом, и с привычно суровым лицом.

— Все кровати, — скомандовала я, — переставить пока в те две комнаты. Эти две комнаты — отмыть, и пока здесь мастеровые, я прикажу им провести ремонт.

Шепоток перерос в ропот. Кто-то взвизгнул, кто-то затравленно крикнул, я подняла руку, но недооценила сестру Аннунциату — в который раз.

— А ну тихо, лядащие! — гаркнула она, и насельницы тотчас затихли. — С вами сама Лучезарная говорит устами святой сестры! Что, Лулу, застыла при слове «мастеровой»? Про Онорию вспомнили? Я вам вспомню! Как закончат они с ремонтом в чадолюбивом крове, придут сюда, да хранит Милосердная отца Андриса и его твердую руку, — она даже прервалась на молитвенный жест — священник пользовался у сестры Аннунциаты заслуженным уважением. — И с ними два брата, а что такое брат? Это как сестра, только рука у него тяжелее!

А ведь если тут оборотница, подумала я, если она здесь действительно есть, то и синие рубахи и монахи мастеровых не спасут. Но отец Андрис имел на этот счет свои мысли, он был старше, опытнее и к тому же маг — я понадеялась на его знания.

— Что мне тут сделать, сестра? — повернулась ко мне сестра Аннунциата. — Как у детишек, только без трат? — Она покивала своим же словам. — Послушание есть послушание! — Это было сказано уже насельницам, и я просто ощущала, какими злобными взглядами они прожигают нас обеих. 

Не боялись бы греха — убили бы, не моргнув глазом.

— Да, сестра, я хочу видеть эти комнаты чистыми, в полном порядке. И живущих здесь — вымытыми, в чистой одежде. «Кто чист снаружи, чист внутри, и кто внутри чист, к чистоте снаружи стремится», — процитировала я «Слово». 

— Пошто нам чистая одежда, сестра?

Кто-то из женщин озвучил то, что беспокоило всех. Я отыскала ее — пока она не успела нигде примелькаться, даже в драке замечена не была, хотя синяки на лице говорили, что не замечена — не значит не участвовала.

— Мы здесь все и так, и так сдохнем! — продолжала насельница, и ей кивали. Лоринетта, например. И одна женщина из тех, кого я заметила выбегающей из церкви, когда я собрала пожертвования. — Не сегодня, так завтра, и вас-то мы обстирываем, потому как иначе отсюда вышвырнут нас! Какая жизнь, сестра, у нас жизнь проклята! И сами мы прокляты!

— Разве ты не хочешь отсюда уйти? — спокойно спросила я. — Ну же? Тебя же никто не держит. Не так важно, как ты оказалась здесь. Хочешь идти? Уходи.

Даже стены зашевелились от животного ужаса. Конечно, это была всего лишь метафора, пришедшая мне в голову, но она заставила меня улыбнуться.

— Разве вас держат здесь как в плену? Спускайтесь в город. Вы дойдете засветло, пока нет гарпий. В Ликадии есть гильдии, вы сможете стать ученицами. Сможете наняться в любой дом прислугой. Нет? — Я вытянула шею, поискала Жюстину среди остальных. Она стояла, низко опустив голову, словно я била ее. — Уходите. А кто не хочет уходить — что же. Я после молитвы отправлюсь в прачечную, и можете быть уверены, там тоже все будет теперь иначе. Вы получаете гроши за свой труд, но будете получать больше.

Сестра Аннунциата подергала меня за рукав, я отмахнулась. Потом.

— Вы будете получать в зависимости от результатов вашего труда. Кто старается — заработает больше. Сможете накопить денег и уйти отсюда когда захотите.

Возможно, не все, подумала я, но я разберусь с этим позже.

— За что же вы так, сестра?

Жюстина все-таки не выдержала и даже шагнула ко мне. Насельницы шарахнулись от нее, как от прокаженной. Сестра Аннунциата опять хотела вмешаться, но я не дала.

— За что вы гоните нас отсюда? Я не хочу никуда уходить. Мне спокойно под этой крышей.

— Тогда ты сможешь остаться, — абсолютно искренне ответила я. — Жить здесь, сколько тебе захочется, и быть при этом уверенной, что больше никто не поднимет на тебя руку. А деньги, которые ты заработаешь, ты сможешь отдать Леону, когда он вырастет и уйдет. К тому времени у него будут навыки в ремесле. А может, ты захочешь уйти вместе с ним, и никто не скажет тебе ни слова. Сестры благословят тебя.

У меня хватило бы духу выгнать сварливую и наглую дрянь, ленивую и склочную, но никогда я не стала бы лишать крова ту, кто чувствует себя здесь защищенной и благодарит за это сестер. Не лестью, не сладкой улыбкой, а работой и исполнением послушания. Жюстина не была подарком, но мне казалось, что она запомнила эти мои слова и сделает из них верные выводы.

Вот только мне самой подводить итоги и определять, кто мне союзник, кто нет, было все еще слишком рано.