Глава 6 · Еще кое-что о Лизе

Вернувшись в мастерскую, Марта с глубочайшим облегчением убедилась, что в её отсутствие никто сюда не наведывался. Всё стояло так, как она и оставила: инструменты на своих местах, «Книга жалоб» лежала на том же прессе, пыль медленно оседала в луче света из окна. Рыжего котёнка нигде не наблюдалось, но она всё равно налила молока в блюдце и поставила у верстака.

Пожарила на допотопной двухкомфорочной плитке яичницу, сыпанула в кружку гранулы растворимого кофе. Поела стоя у окна, глядя на пустынную вечернюю улицу. Внезапно ей снова почудился запах рыбы, почему-то сейчас затхлый, протухший. Возможно, это было самовнушение, но ощущалось столь явно, что Марта схватила тряпку и с удвоенной энергией натёрла пол в мастерской.

Затем, с кружкой кофе в руках, решила наконец-то обстоятельно, без суеты, осмотреть дом, в котором оказалась заложницей.

Первый этаж был целиком отдан под мастерскую. Высокие потолки, дощатые полы, потемневшие от времени и лака, громадный дубовый верстак под окном — главная артерия этого места. В углу Марта обнаружила узкую, почти потайную дверь, окрашенную в тот же цвет, что и стены, отчего её сложно было заметить с первого взгляда.

Она вела в небольшую коморку, бывшую, судя по всему, когда-то кабинетом или гардеробной, заваленную хламом, который десятилетиями стаскивали сюда «чтобы не пропадало». Старые подшивки газет, свёрнутый ковёр, на стене висела выцветшая до ржавчины литография с видом Кремля. В углу грудились картонки, перевязанные бечёвкой, и деревянный ящик с потёртой, местами облезлой зелёной краской, похожий на тот, в котором её дед хранил инструменты.

Марта отряхнула пыль с рук и направилась наверх.

На втором этаже было немногим уютнее. Не заходя в небольшую спальню с железной кроватью, рассыхающимся шкафом и облезшим комодом, в которой Марта переночевала две предыдущие ночи, она направилась в соседнюю комнату, где когда-то, видимо, принимали гостей.

Гордостью хозяев наверняка был настоящий камин из потемневшего до черноты кирпича. Над ним с двух потускневших портретов в тяжёлых рамах строго взирали суровый мужчина с бородкой-лопатой и дама, наполовину скрывающая лицо в высоком воротничке. На полке слева от камина пылились безделушки явно советской эпохи: статуэтка оленя, сувенирная пирамидка из каслинского литья — следы уже других, более поздних жильцов.

Больше ничего интересного Марта в гостиной не обнаружила и вернулась в спальню, чтобы разложить свои вещи в стареньком двухстворчатом шкафу из светлого дерева.

Наверное, это была плохая идея, так как из него тут же обрушилась волна запаха — густого, почти осязаемого. От неожиданности и силы аромата у Марты на мгновение потемнело в глазах, и она инстинктивно отшатнулась, схватившись за косяк.

Сердце бешено заколотилось. Она зажмурилась, потом снова вгляделась в полумрак шкафа.

Внутри висело несколько мужских рубах — клетчатых, простых. На полке лежали аккуратно сложенные свитера. На дне валялась пара протертых рабочих ботинок. Всё это пахло стиральным порошком, деревом и… ничем особенным. Обычные, чуть затхлые запахи чужого гардероба.

Но тот, первый, сокрушительный шквал — медь, воск, смола — он был реален. Он висел в воздухе сейчас, быстро выветриваясь, растворяясь, но ещё уловимый, как призрак.

Марта провела рукой по рубахам. Ткань была грубоватой, чистой. Она наклонилась, вдохнула глубже у полок. И тут её взгляд упал на маленькую полочку над штангой.

Там, в сторонке, лежала аккуратно свернутая рабочая одежда — очень старый плотный фартук из брезента, испещренный застарелыми, засохшими пятнами. Клея, краски, воска и чего-то темного, похожего на окись металла.

Марта осторожно поднесла фартук к лицу. И глубоко вдохнула. Запах был не свежим, а законсервированным в ткани на годы. Но точно — тот самый, уникальный букет: медь, воск и вишневая смола. Слабый, въевшийся в ткань отголосок памяти мастерской. Запах… Егора?

Черт, что она делает⁈ Роется в чужих вещах, нюхает старые тряпки…

Марте стыдно было самой себе признаться: последние три часа она просто оттягивала время, чтобы не возвращаться к жалобной книге. Рационализация Риты о «полусонном автоматизме» трещала по швам, стоило Марте остаться наедине с этой гнетущей тишиной и ощущением незримого присутствия, вторившего каждому скрипу половиц.

Поэтому, когда раздался звон дверного колокольчика, она не испугалась, а даже как-то обрадовалась.

Кармель ввалился бледный и растрёпанный. Он прижимал к груди правую руку, туго забинтованную до пальцев. От повязки тянуло резким аптечным запахом.

— О, Господи, — всплеснула руками Марта, пропуская его внутрь.

— Господь тут явно ни при чём, — выдохнул хозяин кафе, опускаясь на табурет. — Это точно проделки чёрта.

— Что сейчас?

— Так… — Он с досадой махнул здоровой рукой. — Вы меня хотели видеть?

— Да, — спохватилась Марта.

Она рассказала о явно подлых планах владельца «Вержинфо».

— Виктор? — удивился Кармель. — Я у него давал рекламу. Правда, еще год назад, когда только приехал в Верже и купил кафе. Вроде, нормальный парень. Зачем ему эта история с жалобной книгой?

— Судя по всему, — вздохнула Марта, включая уже остывший чайник, — мы с вами в городе единственные новички, которые до конца так и не понимают, что здесь происходит. Но вы все же дольше. Значит, расскажите, что вы знаете об этих распустёхах.

Она налила ему кофе, и Кармель выпил его одним глотком, задыхаясь от жажды, словно это была просто вода.

— Распустёхи? — выдохнул он. — Да чёрт его знает, на самом деле. Это когда вдруг ни с того ни с сего у человека какая-то книга начинает разваливаться. И всё в его жизни наперекосяк идёт. Я думал сначала, что это так, — он повертел головой, — ну, как бы, знаешь, не на самом деле, а…

— Метафора? — предположила Марта.

— Чего?

— Ну, образное выражение, — пояснила она.

— Что-то вроде того, — согласился Кармель. — Образное, так я думал. Вернее, совсем ни о чём таком не думал, пока у меня вот это ни началось. Как бы сглазили меня, а потом Лина, продавщица из «Продуктов», мне и говорит «У тебя какие-то бумаги в кафе есть?». Ну, бумаги… Какие бумаги? Разве что меню, да рабочие документы. Сейчас же все отчеты в электронке. У меня бухгалтер на аутсорсинге, она вообще в другом городе сидит. Стали искать и нашли. Ну, ты знаешь. И главное, эта жалобная книга… К ней, кажется, уже сто лет никто не прикасался, она еще от прежнего хозяина, как лежала на стойке, так и осталась. Я решил, что атмосферу старины сохраняет. Только пыль под ней протирала… — Он сделал паузу. — Лиза.

Кармель вдруг замер, уставившись в угол невидящими глазами. Его кружка застыла в воздухе.

— Я ведь и в самом деле… — голос его стал глухим, будто доносился из-под земли. — И в самом деле… Помню, когда приехал кафе смотреть, здесь была официантка… Тома, кажется. Такая женщина — в годах уже, крупная. Я тогда подумал — нужно кого-то помоложе взять, а бывший хозяин, словно мысли прочитал, попросил её не увольнять. Я, кажется, даже кивнул.

Он тяжело сглотнул.

— А потом как-то резко… Лиза. Будто всегда здесь была. Такая худая, волосы чёрные, блестящие, до плеч. Водолазка под горло.

— Вы же говорили — рыжая, с косичками? — напомнила Марта.

Кармель помотал головой, словно отгонял навязчивую муху.

— Я говорил? Нет, нет, не рыжая… Но и не чёрная. Светло-каштановые… кудряшки… — Он с силой сжал веки, стараясь сосредоточиться. — Вот же чёрт. Как пытаюсь вспомнить — в голове каша. Будто несколько фотографий наложили друг на друга.

— А Тома, та официантка…

Кармель медленно перевёл на Марту растерянный, почти испуганный взгляд.

— Я вчера её нашёл. Она сказала, что я её неделю назад уволил. И знаешь, самое ужасное? — его голос сорвался на шёпот. — Пока я с ней разговаривал, прекрасно знал: мы же и в самом деле вместе весь год работали. Я помню, как она лениво вытирала столики, как ворчала на поставщиков… Откуда тогда эта Лиза?

Марта пожала плечами. Кармель выглядел, конечно, очень неважно, но принимать его за сумасшедшего она бы не стала.

— А что еще вы помните про Лизу?

— Всё как-то мельком, странно. Я… — он опять понизил голос. — Пытался у других поспрашивать, но… Знаешь, мне кажется, от меня что-то скрывают. С этим кафе какая-то история связана, очень давняя, еще до всей этой фигни с распустёхой. Только мне не хотят говорить. Может, ты попробуешь? Пока этот Виктор не раскопал что-то, о чем бы всему городу знать не нужно.

Марта кивнула:

— Я собиралась поговорить с Наумом и продавщицей… Мамой Ники. Не успела сегодня.

— С Линой, — кивнул Кармель. — Она мне и сказала, что такими делами Егор раньше в городе занимался. Если череда неудач и трагедий начиналась, его вызывали. Приезжал, находил распустёху… Чинил как бы, что ли, — он растерянно посмотрел на Марту. — Ну, как у вас это называется? Реставрировал?

Девушка кивнула.

— А у тебя с этим… как? — помолчав, спросил Кармель. — Дело движется?

— Работаю, — неопределенно сообщила Марта.

* * *

Когда Кармель ушёл, уже темнело. Над домом на улице Эмиля Штейна, как и в предыдущие вечера, снова нависли клочковатые тёмные облака. Близилась гроза. Тучи еще не закрыли луну, которая переместилась по небосклону и теперь освещала крышу дома, но тени уже стянулись и прижались к земле.

Вечерняя духота сменилась ночной прохладой, от которой по коже ползли мурашки. А может, не от озноба, а от страха перед грядущей ночью. Марта решила укрепиться.

Подтащила потертое кресло для посетителей к двери мастерской: ножки скрежетнули по полу, и сердце у неё ухнуло — словно этот звук был громче грозовых раскатов. Потом еще небольшой стеллаж, который ей удалось сдвинуть с места. На секунду Марта почувствовала себя средневековым революционером, на скорую руку возводящим на улицах города баррикады из подручного хлама.

Верхние этажи тоже не остались без внимания. Марта опустила ставни, проверила засовы, на лестнице пристроила табуретку, на которую поставила пару трехлитровых банок, найденных в шкафчике на кухне. Получилось не так чтобы солидно, но если кто-то заденет в темноте табуретку, то грохота не миновать.

Закончив, Марта села на кровать, вытирая пот со лба. На душе было пусто и тихо, только дождь стучал по крыше. Время текло густо и медленно. Город затих, слышен был лишь ветер в листве да отдалённый лай собак. Сознание плыло, границы между реальностью и кошмаром размывались. Лица рыбака, Кармеля, бородатого мужика с портрета в гостиной начинали двигаться в такт теням за окном.

Её вырвал из полудрёмы оглушительный звон бьющегося стекла, за ним — глухой удар о пол и отчаянный, дикий визг.

Марта рванулась к двери и замерла: сердце колотилось, дыхание сбилось. В доме опять воцарилась тишина, лишь по крыше барабанил дождь.

Она приоткрыла дверь и выглянула. Лестница была в полумраке: бледный свет молнии мелькнул в окне, высветив перекошенные очертания её «баррикады»: табурет лежал на боку. На миг показалось, что тень внизу лестницы дрогнула, словно кто-то успел отпрянуть вглубь мастерской.

Сердце ударило в виски. Марта схватила первый попавшийся под руку тяжёлый предмет (оказалось, чертёжная линейка) и щёлкнула выключателем.

Среди осколков стекла метался пропавший накануне Рыжий.

— Чёрт… — выдохнула Марта, и страх мгновенно сменился раздражением. Она спустилась, отогнала животное в сторону веником. Котёнок, фыркнув, юркнул в темноту коридора.

Она уже наклонилась собирать стеклянные осколки, когда заметила, что кресло у входа сдвинуто в сторону. Не опрокинуто, не отброшено, а именно аккуратно передвинуто, будто кто-то освобождал проход. Марта застыла, прислушиваясь. Только шум дождя, перебивающий все остальные уличные звуки.

— Ну уж нет, — пробормотала она, стараясь выдать дрожь в голосе за злость. — Сегодня я это списываю на кота. Только на кота. Рыжий, ты где?

Тот будто ждал, когда она его позовёт, как призрак возник у ног, принялся тереться о щиколотки. И тогда она почувствовала — сперва едва уловимо, потом сильнее: терпкая смесь меди, воска и вишнёвой смолы. Марта судорожно втянула воздух:

— Иди сюда!

Марта подняла Рыжего к лицу. Сквозь привычный кошачий запах точно проступал тот самый, от рабочего фартука Егора. Словно пропавший мастер совсем недавно гладил кота и оставил на нём след.

Она стояла посреди лестницы, слушая урчание котёнка, и убеждала себя, что всё это лишь гроза, усталость и её воображение. Только Рыжий. Только он.

Гроза стихала, оставив на окнах мутные разводы дождя, а на полу — осколки, которые теперь казались не угрожающими, а просто досадными, как и любая лишняя работа.

Марта собрала стекло совком, вымела остатки и, глядя на своё «укрепление», невольно усмехнулась: табуретка валялась на боку, уцелевшая банка укатилась к стене. Никакой крепости — сплошная нелепость.

— Кот, — сказала она вслух и посмотрела на Рыжего, сидевшего в дверях кухни с самым невинным видом. Тот мяукнул, будто соглашаясь.

Она повторила это слово ещё раз, громче, чтобы убедить не его, а себя:

— Кот.

В окно уже бился рассвет.

Марта умылась холодной водой, собрала волосы, накинула куртку. Рыжий устроился на подоконнике, вылизывая шерсть.

— Смотри за домом, — сказала она ему на прощанье. — Не исчезай.

И, закрыв за собой дверь мастерской, шагнула в утренний Верже.

Воздух звенел свежестью, а над крышами поднимался лёгкий пар. Солнце, пробиваясь сквозь рваные облака, золотило булыжники мостовой. Марта шла к дому Наума без особой надежды: кому придёт в голову поливать цветы после такого ливня?

Но Наум явно был из тех чудаков, кому — придёт. В расстёгнутой домашней куртке, с задумчивым видом он методично орошал из маленького пульверизатора и без того промокшие до самых корней пышные шапки гортензий.

— Доброе утро! — окликнула его Марта, останавливаясь у калитки. — Вы им душ устраиваете после душа?

Старик вздрогнул, отвлёкшись от своего занятия, и улыбнулся, увидев её.

— А, Марта! Доброе, доброе. Так-то оно так, — он потыкал пальцем в сырую землю в кадке. — Но просто дождь и забота — разные вещи. Растения это чувствуют, поверьте.

Марта прислонилась к штакетнику, прогретому солнцем. Спине стало приятно тепло.

— У меня к вам неожиданный вопрос, ничего? Извините, я не знаю вашего отчества.

Он рассмеялся:

— Янович. Не удивляйся, у нас тут дикая смесь парижского с нижегородским. Верже когда-то давно, два века назад, как поселение иноземцев образовалось. Кто в столице не приживался или скрыться хотел, здесь оседали. Поэтому из имен и фамилий — полный винегрет. Ты просто моё отчество хотела спросить, Марта?

Наум Янович отложил свой пульверизатор и с любопытством перегнулся через перила балкона. Она улыбнулась, вдруг осознав, что «Марта» очень органично звучит от этого чудака, поливающего гортензии, промокшие от ливня, на этой вымощенной камнем очень старой улочке.

— Кажется, я со своим именем очень даже вписываюсь в винегрет Верже. А спросить я хотела о кафе Кармеля.

— Ты про «Ласточку»? — Наум Янович кивнул. — Ну, так оно называлось до тех пор, пока этот залётный его не купил. Я привык, да, что там, кажется, все привыкли. Но у Кармеля, очевидно, острая потребность увековечить своё имя. Так что там с «Ласточкой», кроме того, что новый хозяин вконец угробил приличный бизнес?

— Вы ведь часто туда ходили? Как выглядела официантка Лиза? Ну, которая пару дней назад пропала.

— Кто? — на лице Наума Яновича появилось неподдельное недоумение. — В «Ласточке» последние лет пятнадцать Тома работала. Пришла тонкой и звонкой девчонкой, а потом, конечно… Эх, — он махнул рукой, очевидно, выражая своё негодование неумолимым бегом времени.

— Нет, — покачала головой Марта. — Там, по крайней мере, последние несколько дней перед закрытием работала Лиза.

— Лиза, говоришь? — Наум Янович внезапно помрачнел. А может Марте это показалось из-за набежавшей тучки, тень от которой упала на его лицо. — В «Ласточке» всего одна Лиза за всё время работала. И она… — Он осёкся. — В общем, Тома там была, пока этот хлыщ ее не уволил. Очевидно, решил, что сам справится, да только все испортил. Я бы на месте Кармеля Томе в ноги бухнулся…

— Лиза, — с отчаяньем повторила Марта. — Что случилось с Лизой?

— Да разве я знаю? Она сорок лет назад работала, мало ли… Ох, Марта-горошинка, времени-то уже, прости, у меня дела.

— Почему горошина? — удивилась Марта.

— Горошинка, — поправил Наум Янович. — Ты словно симпатичная горошинка в нашем винегрете.

Марта постояла еще немного, вперив взгляд в мокрые гортензии. С Лизой… С Лизой было не то, чтобы что-то не то. С ней было всё абсолютно не то. И Марта даже приблизительно не могла понять, в чём тут дело. Она же хотела поговорить с Наумом о прошлом «Ласточки», но он сразу замкнулся, стоило упомянуть Лизу.

Ноги сами повели её по узким улочкам между заборами и облупленными воротами. Оказалось, в Верже куда ни сверни, всё равно окажешься у «Продуктов» и «Ласточки», точнее, «У Кармеля».

Марта бросила взгляд на кафе. Кажется, ничего там не изменилось: над плотно закрытой дверью всё ещё болталась слетевшая с петли вывеска.

* * *

Лина оказалась моложавой шустрой худышкой. Длинная челка с искусственной сединой закрывала левый глаз, другая сторона щетинилась выбритым ежиком. Ее можно было принять за старшую сестру Ники, если бы не взгляд правого видимого глаза — взрослый, усталый и насмешливый.

— Вы — Марта, — сразу сказала она, радостно улыбаясь. — Я для вас привезла хороший кофе. Знаю, что у Егора нет, так вот…

Она поставила на прилавок медную турку с затейливой ручкой, будто вынутую прямо из сундука восточного сказочника.

— Это подарок. В честь прибытия в наш город.

Марта удивилась:

— Но откуда… — и осеклась, тут же догадавшись. — Конечно. Виктор Штейн.

— Ворон? — переспросила Лина. — Ты про статью в Вержинфо? Ну, и он тоже. Шустрый, — показалось, или прозвучало даже с каким-то одобрением? — Но главное — Ника. Ты ей понравилась, она позавчера весь вечер говорила о новом реставраторе.

— То, что написано в Вержинфо, — неправда, — Марта посмотрела в тот глаз Лины, который не скрывался под челкой. — Я совершенно случайно попала в эту историю.

— В историю все попадают случайно, — Лина подмигнула ей. — Не беспокойся. Виктор — парень хороший, только слишком… шебутной. Если все тихо и спокойно, он непременно придумает что-нибудь, нарушающее эту благодать. Дитя хаоса. — В ее тоне не было осуждения, просто какая-то снисходительная теплота. — Но довольно милый.

Хотя Марта не считала выходку Виктора Штейна даже приблизительно милой, спорить не стала. Они, конечно, тут все близки, со своими отношениями, симпатиями и сложными родственными связями. Незачем ей углубляться в перипетии Верже. Она здесь ненадолго. Марта очень надеялась, что скоро полиция, проведя свои расследования, разрешит ей вернуться домой.

— Спасибо за кофе, — сказала Марта. — И за турку. Мне, в самом деле, очень этого не хватает. — Она кивнула на закрытое кафе. — Кофеманам без дозы по утрам тяжело, а Кармель когда еще откроется.

— Когда ты починишь распустёху, — неожиданно жестко ответила Лина.

Тишина упала в маленьком магазинчике такая плотная, что Марта расслышала, как в луже у кафе плещутся воробьи.

— Но я не знаю, как, — наконец призналась она. — Все только об этом и говорят, но эта книга жалоб… Распустёха, в смысле. Я неплохой реставратор, но у меня никак не получается. Даже клей… Он не схватывается, просто скатывается, будто бумага его отталкивает. Как будто она… не принимает помощь.

Лина облокотилась на прилавок:

— Потому что ты не туда смотришь. Бумагу чинишь, а надо сначала историю. Ту, что в ней записана. — Она посмотрела прямо на Марту своим единственным видимым глазом. — Егор не страницы клеил, а слушал. Находил ту самую запись, с которой всё началось. Ту, что как заноза сидит и не даёт покоя. Он её… вынимал.

Она выдержала паузу, дав Марте осознать услышанное.

— А потом переплетал книгу заново. Без этой страницы. Или с новой. Как получится.

— Я не понимаю историю кафе, — опять пожаловалась Марта. Надо сказать, с некоторым удовольствием: она наконец-то встретила в этом странном городе кого-то, кто мог поведать хоть что-то толковое. — Там всё упирается в чьи-то имена, чужие судьбы. Например, Лиза…

— Лиза? — глаз Лины стал совсем прозрачным. Будто на взгляд накинули белесую туманную вуаль. — Почему ты говоришь про Лизу?

— Вы ее знаете? — обрадовалась Марта.

— Знала, — кивнула продавщица.

— Она пропала несколько дней назад, так ведь?

— Ты ошибаешься, — покачала головой Лина. — Лиза… Она умерла. Очень давно. Но почему… Чёрт, распустёха Кармеля связана с Лизой?

— Я не могу сказать наверняка, только догадываюсь, — Марта затараторила, выплескивая на Лину все сомнения последних дней. — Там записи, подписанные «Л». Они начинаются в 80-х годах прошлого века, потом исчезают и появляются вновь неделю назад. Кармель говорит, что официантка Лиза пропала, но не помнит, как ее нанимал. И Наум Янович, тот, у которого балкон с гортензиями, утверждает, что официантку звали Томой. А когда я спросила про Лизу, он… Он просто ушёл. Ушёл и всё.

— Ну ещё бы, — фыркнула Лина. — Ведь он, Наум, брат бывшего хозяина «Ласточки». Разве в его интересах сообщать новому владельцу, что в кафе, пусть и много лет назад, случилась трагедия?

— Так всё-таки трагедия… — выдохнула Марта.

— Мы с Лизой учились в одном классе. — Лина больше не улыбалась. Её пальцы сжали край прилавка так, что кости побелели. — Не то чтобы дружили не разлей вода, но парой фраз перебрасывались всегда. После школы она устроилась в «Ласточку», а я — сюда. И вот тут уже стали ближе. Она забегала за хлебом после смены, я к ней в кафе — горячим перекусить в обед.

Лина на мгновение закрыла глаза, словно вглядываясь в прошлое.

— Она была… живой. Весёлой. Вечно что-то напевала, кружилась между столиков с подносом, как юла. А потом… Потом она изменилась. Стала светиться изнутри. Прямо сияла вся. Я как-то спросила: «Лизка, у тебя что, кто-то есть?». Она аж вспыхнула вся, засмеялась и убежала. Не ответила. А месяца через два всё изменилось. Будто Лизу подменили. Стала нервная, дерганая. Взгляд пустой, руки трясутся.

Голос стал тише.

— А потом… Это случилось прямо в кафе. Поздно вечером, после закрытия. Она осталась одна, мыть полы. В «Ласточке» тогда был старый плиточный пол, скользкий от жира и моющего средства, а в подсобке — крутая узкая лестница в подвал, где хранились запасы. Все знали, что надо держаться за перила.

Лина сделала паузу, её взгляд стал остекленевшим.

— Её нашли внизу. Следствие решило, что поскользнулась на верхней ступеньке и ударилась головой о каменный выступ. Несчастный случай.

Она горько усмехнулась.

— Но весь городок знал другую историю. Шёпотом передавали, что у неё как бы был роман. С женатым. И кто-то всё же был с ней в кафе в тот вечер. А хозяин всё замёл, будто и не было ничего. И все делали вид, что верят в несчастный случай.

— Он был у почты с кем-то в красной беретке, — пробормотала Марта.

— Что?

— Так, вспомнилось, — вздохнула девушка.— У вас есть крючок на дверь?

Лина не удивилась.

— «Собачка» подойдёт? — уточнила она и, не дожидаясь ответа, полезла под прилавок. Через мгновение поставила на стойку стальной дверной крючок-цепочку.

Марта взяла «собачку», еще пару аппетитных булочек, пачку молотого кофе, батон докторской колбасы, прихватила подаренную турку, еще раз поблагодарила и вышла, звякнув колокольчиком над дверью.

Она уже не слышала, как спустя пару минут тихо скрипнула дверь в подсобку, и в зал медленно ввалилась сутулая фигура в просмоленной куртке, от которой пахло речной водой и свежим ветром.

— Я там… это… лампочки вкрутил, — глухо пробурчал низкий голос.

— Спасибо, — не повернувшись, кивнула Лина, перетирая уже чистую стойку тряпкой.

— Зачем ты ей рассказала? — в фигуре, выпавшей из полумрака на свет, Марта бы сейчас без сомнения узнала подлого соседа-рыбака.

— Ты слышал? — покачала головой Лина, но, кажется, не удивилась.

— Слышал. Но зачем? Она может оказаться негодной. Он вообще другую ждал.

Лина наконец-то повернулась, посмотрела ему в глаза:

— Корней, а как, по-твоему, мы поймём — способна или нет?

Она упёрлась руками в бока и повысила голос, который зазвучал даже несколько угрожающе.

— Нам, знаешь ли, в этой ситуации перебирать не приходится. Время-то не резиновое.

— Ладно, ладно, — рыбак вскинул руки в знак капитуляции. — Да уж, Егор затянул до последнего. Сам виноват. Чувствовал же…

— Она — славная девочка, — смягчившись, кивнула Лина. — Я по глазам вижу. Марта нам подходит. Смышлёная, шустрая. И руки…

— А что у неё с руками? — не преминул язвительно буркнуть рыбак.

— Рабочие у неё руки, — кивнула Лина. — Правильные. Всё у неё получится. Она уже начала…

— Это про Лизу? Как думаешь, неужели распустёха Кармеля и в самом деле из-за той древней истории?

— Поживём — увидим, — устало покачала головой продавщица.

— Поживём, — согласился Корней.