Глава 8 · Осенняя ярмарка

Палисадник перед парикмахерской «Орхидеи» был заставлен пластиковыми ящиками с яблоками, от которых и исходил тот самый медовый дух. Хозяйка, полная женщина в спортивных брюках и поношенном фартуке, с шумом перекладывала их в огромную электрическую соковыжималку, стоявшую прямо на крыльце. Провод тянулся из приоткрытого окна.

— Соку хотите, милые, — улыбнулась она им, щёлкая тумблером. Аппарат оглушительно взревел. — Свежий, для ярмарки! — крикнула она уже сквозь гул. — Равноденствие на носу, готовиться надо!

— Ярмарка? — переспросила Рита. В ее голосе Марта уловила поднимающийся восторг.

— Ежегодная осенняя ярмарка, — довольно кивнула женщина в спортивках.

По булыжной мостовой медленно прополз старенький «Запорожец» с прицепом, гружённым тыквами причудливых форм и размеров. Из открытых дверей гаража доносился стук молотка и запах свежей краски — кто-то заканчивал деревянные стеллажи для будущего торга.

Рита шла молча, внимательно впитывая картину. Её цепкий взгляд скользил по нарядным гирляндам из сушёных трав и красных ягод, висевшим на фонарях, по горшкам с хризантемами у порогов.

На площади вокруг фонтана уже стояло с десяток лотков, накрытых клетчатыми скатертями. На них аккуратными пирамидами лежали яблоки, груши, тёмно-синие сливы. Рядом в плетёных корзинах краснела рябина, золотилась облепиха. Не было криков зазывал, громкой музыки — лишь тихий, деловой гул, похожий на гудение пчёл в улье. Несмотря на то, что продавцы ещё только раскладывали свои товары на прилавках, нетерпеливые покупатели уже бродили между лотками.

— Ничего себе, — выдохнула Рита, оглядываясь. — Да у них тут… выставка достижений. Ни одного кривого яблочка. Идём, исследуем ассортимент.

Рита взяла Марту под руку и потащила через улицу, с явным удовольствием погружаясь в атмосферу ярмарки.

— О, смотри, какая прелесть! — она тут же потянула Марту к лотку, заставленному баночками с вареньем всех оттенков янтаря и рубина. — Ты только понюхай! Облепиха, малина… А это что? Из одуванчиков? Никогда не пробовала!

Марта невольно улыбнулась её энтузиазму. Подруга обладала поразительной способностью находить радость в мелочах.

— Знаешь, — тут же подтвердила Рита, — а здесь очень мило. Может, тебе просто всё показалось?

— Девушки, попробуйте вот это, — продавщица, румяная женщина в вязаной кофте, протянула им две маленькие деревянные ложки с густым золотистым вареньем. — Медовое яблочко с корицей. Только сегодня утром с огня.

Варенье оказалось божественным. В меру сладким, с лёгкой кислинкой и ароматом перестоявшего, чуть забродившего сентября.

— Мы берем две баночки, — тут же ответила Рита. — Одну для мастерской, вторую — мне, чтобы вспоминать Верже долгими московскими вечерами.

Рита расплачивалась, а Марта блаженно щурилась на солнце, оглядываясь по сторонам, пока вдруг резко не громыхнуло — будто опрокинули тележку с пустыми вёдрами. Идиллический гул ярмарки на секунду замер, сменившись настороженной тишиной, и тут же взорвался суетливым перешёптыванием.

И вот уже сквозь эту всколыхнувшуюся толпу нёсся Виктор Штейн, словно клин, вбиваемый в мирную картину. Он не шёл, а прокладывал себе путь резкими движениями, держа у уха смартфон и жестикулируя свободной рукой. Его громкий голос, полный раздражения, резал уютный ярмарочный гул, как нож.

— Нет, ты что, совсем не понимаешь⁈ — почти кричал он в трубку, проходя мимо лотка с аккуратными корзинками брусники и клюквы. — Без гвоздя вся эта… эта пастораль будет выглядеть как дешёвый базар!

Он возмущённо взмахнул рукой, задев край стола с плетёными корзинами. Одна из них, не удержавшись, упала прямо в лужу, подняв небольшой, но грязный фейерверк брызг. Продавец, пожилой мужчина с бородой, инстинктивно отпрянул, прикрывая свой товар. Штейн даже не заметил, продолжая гневный монолог. Казалось, его появление, словно порыв холодного ветра, ненадолго всколыхнуло тщательно выстроенный порядок, заставив людей суетиться и оглядываться.

Марта поймала себя на мысли, что ей хочется вдруг спрятаться, стать незаметной. Она попыталась сжаться в тени прилавка, но было поздно — Виктор остановился прямо перед ней.

— Ага, — сказал он, убирая мобильник от уха.

— Никакое не «ага», — буркнула Марта.

— Но вы… — он протянул к ней руку в тонкой, плотно облегающей ладонь серой перчатке, словно собирался схватить и утащить в… Куда-нибудь, в общем, утащить.

— Мне не о чем с вами разговаривать, — она попыталась вывернуться из его хватки.

И тут, словно по сигналу, раздалось это фирменное «Оу».

Марта обернулась.

Рита вдруг преобразилась. Её глаза блестели, щеки розовели, а губы растянулись в улыбку такой степени обаяния, что Марта едва не поперхнулась воздухом.

— Оу, Марта, — протянула Рита. — А у тебя в Верже уже появились знакомые?

— Какие знакомые? — возмущённо переспросила Марта. — Это Виктор Штейн собственной персоной, тот самый, который пытается обвинить меня в исчезновении Егора.

Рита сделала шаг ближе и, словно невзначай, поправила прядь волос за ухом.

— Виктор, да? — в её голосе прорезалась лёгкая хрипотца. — А у вас взгляд… хм… журналистский. Сразу видно — человек, который замечает детали.

Марта зашипела:

— Рита!

— Что? — подруга обернулась с совершенно невинным выражением лица. — Я всего лишь пытаюсь быть приветливой.

— А вы… — Виктор чуть склонил голову и улыбнулся краем губ, он прекрасно понимал, какой эффект производит, и не без удовольствия наблюдал за их реакцией.

— Я — Рита, коллега и подруга Марты, — сообщила преступная кокетка.

— Очарован, — негромко произнёс Виктор, склонившись в лёгком театральном поклоне. Он всё больше наслаждался неловкой ситуацией. — А вот Марта, — взгляд скользнул по разгневанной девушке, — категорически не рада нашей встрече.

— С чего бы это? — Рита улыбнулась слишком открыто.

— Вопрос риторический, — заметил Виктор и, чуть коснувшись пальцами лацкана пальто, и глаза его при этом снова скользнули к Марте — изучающие, цепкие, как будто он проверял, насколько далеко можно зайти.

Марта почувствовала, что её передёрнуло — от его тона, и как легко Рита подхватила игру, и потому что она сама оказалась зрителем странного спектакля.

Виктор наклонился к Марте, и его голос внезапно стал тише:

— Марта, насчёт книги… Мне нужно сказать вам…

Его взгляд метнулся в сторону Риты, которая внимательно наблюдала за ними, подняв бровь. Он резко замолчал, сжал губы и отступил назад.

— Впрочем, это подождёт. — Виктор обернулся к Рите. — Было приятно познакомиться…

— Уже уходите? — огорчилась Рита, и Марту снова покоробило от нарочитого притворства. — Но мы же так хорошо общались!

Она обращалась к Виктору с самой очаровательной и абсолютно неискренней улыбкой.

— Уверен, мы ещё не раз пересечёмся. В таком маленьком городе это неизбежно.

Виктор отступил на шаг, с насмешливой улыбочкой махнул рукой, а затем растворился в ярмарочной толпе так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь запах дорогого парфюма, медленно оседающий в осеннем прозрачном воздухе.

— Марта, чёрт побери, какой мужик! — задумчиво произнесла Рита вслед теряющейся за прилавками спине Виктора.

— Рита, ты с ума сошла? — прошипела Марта. — С чего ты вдруг принялась флиртовать?

— Да ладно, — подруга легкомысленно махнула рукой. — Я немножко, чтобы квалификацию не потерять. Но этот Виктор! Он точно родственник Егора?

— Они не похожи? — Марта вдруг поняла, что не представляет, как выглядит пропавший Егор.

— Вообще никак. Егор он такой… Длинный. В очках, щурится близоруко, сутулится. А этот — высокий. И порода. Марта, ты слепая, если не видишь. Такие мужики так же дороги, как ахалтекинские жеребцы…

— Чего? — Марта подавилась негодованием.

— Ничего, — рассмеялась Рита. — Смотри, там какие-то карамельные зайцы на палочке, прикольные. Хочу!

И они пошли дальше мимо прилавков с вязаными свитерами, душистым мылом ручной работы и смешными шапками с длинными ушами. Воздух всё сильнее насыщался тёплыми запахами — печёной картошки, корицы, дымка и мёда.

Встреча с Виктором несколько подпортила Марте настроение от этого так прекрасно начавшегося дня, но его тут же поправили ряды с букетами. Воздух над стендом «Вержанки» колыхался от ароматов. Тяжёлый, сладкий запах розы возмущённо спорил с резким укропным духом, а пыльный аромат бархатцев смешивался с испариной влажной земли из-под края клеёнки.

Очевидно, в Верже цветочными композициями считалось всё, что можно было срезать и поставить в вазу. Воздушные облака гортензий с табличкой «Нежное утро» и изысканные чайные розы из «Лебединого озера» снисходительно взирали на соседа — простой, но душистый букетик из астр и укропа, чья подпись гласила: «Что выросло, то выросло».

Вся эта пёстрая компания теснилась на столе, словно пассажиры в переполненном вагоне: астры нетерпеливо тыкались в бархатцы, гладиолус брезгливо отворачивался от пучка морковки с землёй на ботве, а под столом, в ведре с мутной водой, как затворник, темнел одинокий кабачок-переросток. Ему не придумали названия.

— Смотри, «Осенняя симфония в ля-миноре», — фыркнула Рита, указывая на угрюмую композицию из темно-фиолетовых астр и декоративной капусты. — Видимо, минор из-за капусты. Очень глубокомысленно.

Они шли дальше, и Марта уже почти утонула в ярмарочной суете, как вдруг её взгляд притянула изящная витрина небольшого павильончика под вывеской «Verger d’Antan».

— Оу, — Рита тоже заметила. — «Верже минувших дней». Заглянем?

За стеклом, на фоне тёмно-бордового бархата, были разложены тщательно отобранные винтажные сокровища: серебряная пудреница, янтарные бусы, стопка советских открыток с видами Верже, пара флаконов духов, чьи названия стёрлись от времени.

— Ты посмотри, — ахнула Рита, ткнув пальцем в витрину. — Французская пудреница! Марта, ты понимаешь, какая это была роскошь в семидесятых? За такую подруги могли поссориться навсегда.

Она наклонилась ближе, глаза её округлились:

— А вот эти духи! «Evening in Paris»… Ну, или что-то очень похожее. Представляешь, одна моя тётя берегла такой флакончик, как святыню, лет двадцать. Даже когда духи испарились, она всё равно хранила пустую бутылочку.

Марта усмехнулась:

— Символ вечного дефицита.

— Нет, — поправила Рита, — доказательство, что в СССР женщины умели быть роковыми.

— О, вам повезло, — улыбнулась синеглазая, невысокая женщина, стоящая за прилавком. — Недавно в Верже вернулся наш почетный житель, Родион Борисович. Он передал в дар городу свою коллекцию картин, а нашему магазину досталось много ценных вещей его покойной жены.

Женщина, которая и сама напоминала хрупкую винтажную статуэтку, чуть понизила голос, отчего получилось словно немного торжественно:

— Элла была большая модница. И дружила когда-то с моей мамой. Вы только посмотрите на эти перчатки — кто теперь вообще умеет шить такие? И вот, видите — берет? Настоящая французская работа.

Рита наклонилась ближе к витрине, щурясь и рассматривая берет с любопытством:

— Красный… И правда. Смотри, Марта, какой аккуратный шов! А форма… О, прямо как маленький купол!

Подруга осторожно коснулась крошечной декоративной пуговицы на макушке берета. Он и в самом деле был очень хорош — тонкое, плотное сукно, с лёгким блеском, цвет глубокий, насыщенный, но не кричащий: красный, который элегантно выделялся среди всех остальных оттенков ярмарки, но при этом не резал глаз.

— Что-то слишком много в последнее время вдруг вокруг меня красных беретов, — заметила Марта, тоже наклоняясь к изящной вещице.

— У вас прекрасный вкус, — улыбнулась продавщица, уловив их интерес. — Maison Michel, это настоящая роскошь. Его хозяйка носила так… легко. Я помню её совсем чуть-чуть, мне лет шесть было. Она заходила к маме в гости, садилась в кресло, и вся комната словно становилась другой. Пахло сладко и звонко, как в праздник, — её духами, которые я тогда даже не могла описать. Я сидела на ковре и тайком рассматривала её, мне казалось, что смотрю на актрису с киноэкрана.

Женщина слегка пожала плечами и добавила с мягкой улыбкой:

— Знаете, бывают такие образы из детства: видишь человека всего пару раз, а он навсегда отпечатывается. Наверное, поэтому я и люблю старинные красивые вещи — кажется, что в них спрятаны частицы того роскошного сияния.

— Его хозяйка точно знала толк в хороших вещах, — Рита, казалось, не в силах была убрать пальцы с волшебного сукна.

— Скажем так, — кивнула продавщица, — она могла себе это позволить. Родион Борисович баловал её.

Внезапно она наклонилась ближе к девушкам и подмигнула:

— Возможно, замаливал какие-то маленькие грехи.

Это так не вязалось с её изящными манерами, что Марта несколько опешила. В этих провинциальных городках перед сплетнями не устоит даже самый изысканный аристократизм. Марте стало неловко. Это была чужая история и чужие тайны.

— Вещица с прошлым? — Риту подобные разговоры никогда не смущали. — Чем опаснее проступок, тем дороже вещь.

Марта подтолкнула подругу, надеясь, что та замолчит.

— Ой, да брось, — улыбнулась Рита. — Я тебя, как замужняя женщина, уверяю: обычное дело. Судя по качеству этих раритетов, грехи были не такие уж маленькие…

— Скажу только, что однажды я точно слышала, как теть Элла плакала у нас на кухне. Она говорила, что устроит кому-то веселую жизнь. Я помню, тогда очень захотелось, чтобы веселую жизнь теть Элла устроила мне.

Она засмеялась:

— Маленькие всё понимают буквально. Но, кстати, после этого случая они и уехали внезапно, где-то в конце восьмидесятых. Будто бежали. Собирались, по слухам, за одну ночь. Говорили, что у Родиона Борисовича были какие-то крупные дела в Москве… Или проблемы в Верже — кто сейчас разберёт.

— Спасибо, мы… — Марте становилось всё более неловко. — Рита, пошли.

Конечно, винтажная продавщица рассказывает эту историю, чтобы внести еще больше флера старинной загадки в вещь. И подруга поддалась на нехитрую уловку.

— Отчего же? — глаза Риты блестели, кажется, ей нравилось в Верже все больше и больше. Никогда бы Марта не подумала, что подруга будет чувствовать себя здесь в своей стихии. — Это же такая интересная история. Так, что там дальше, — она опять обратилась к продавщице. — Вы сказали, он вернулся?

— Родион Борисович вернулся один, — кивнула та. — Тёть Элла ушла из жизни три месяца назад. Он говорит, что разбирать её вещи в одиночестве было невыносимо. Поэтому привёз и передал большую часть городу — и её любимые картины, и её гардероб. Говорит, что так она словно останется в Верже, на родине.

В её глазах мелькнула искренняя грусть.

— Она обожала всё изящное. У неё был безупречный вкус. И энергия — такая лёгкая, стремительная. Казалось, она не ходила, а парила над землёй. Всегда безупречно одетая, с идеальной причёской. Настоящая светская львица нашего маленького Верже. Она садилась в их «Москвич» с таким шиком, словно это был «Феррари» или «Бугатти».

Тревога небольшим, но хищным зверьком второй раз толкнулась в груди Марты. Возможно, это совпадение, но…

— Впрочем, «Москвич» тогда в наших краях и был чем-то вроде премиального автомобиля, — засмеялась продавщица. — Любая машина.

— А этот Родион Борисович, — сглотнув ком, сказала Марта. — С ним можно как-то встретиться?

Надежда была призрачная, но всё-таки… Что она теряет?

— Ох, — продавщица покачала головой. — Он не хотел, чтобы кто-то знал, что он приехал. Тут старший Штейн пытался разнюхать про коллекцию картин, которую Родион Борисович подарил городу, так тот скрылся где-то и не показывался больше. Наверное, уже уехал.

— А может, нет… — задумчиво сказала Марта, сложив два и два. — Возможно, он в кафе замаливает старые грехи… Он такой… суховатый? С глазами очень светлыми?

— Ну да, — удивилась винтажница. — Похоже. Глаза у него и в самом деле запоминающиеся. Вы встречались?

— Как бы да, — кивнула Марта.

Она дёрнула Риту, которая всё никак не могла оторваться от берета:

— Пошли скорее.

— С чего такая спешка? — удивилась та.

— Я тебе по дороге объясню, — Марта уже тащила прочь от винтажного прилавка, Рита только и успела крикнуть, обернувшись:

— Отложите его, я позже куплю… — и недовольно проворчала. — Да что на тебя нашло?

* * *

Марта неслась по мощёным улочкам Верже, на ходу рассказывая Рите про встречу с одиноким стариком в пустом кафе Кармеля, вернувшегося, по его словам, в город спустя много лет.

— Да с чего ты взяла, что это именно он? — не поверила Рита. — Мало ли кто…

— У него в глазах была трагедия. И то, с каким видом он произнёс, что есть вещи, которые нельзя изменить…

Кафе «У Кармеля» издалека обмануло открытой дверью, но там, как и прежде, никого не было. Ну, кроме хозяина, который всё ещё с перебинтованной рукой сидел за барной стойкой и с видом обречённого на вечные муки смотрел куда-то вдаль за грязное оконное стекло.

Марта, запыхавшись, окинула взглядом пустой зал. Тот самый угловой столик у окна был пуст. Лишь на столешнице рваной раной лежал одинокий георгин, темно-бордовый, почти черный, свежий, будто его только что положили.

— Кармель, — выдохнула Марта, подбегая к стойке. — Тот мужчина… который сидел тут вчера один. Сухой, со светлыми глазами. Он не приходил?

Кармель медленно, словно сквозь сон, перевел на неё свой скорбный взгляд.

— Ушёл час назад. Оставил это, — он мотнул головой в сторону цветка. — Сказал, для старого друга. Странный тип, он уже несколько дней подряд приходит. Я ему говорю, что санэпидстанция кафе закрыла, но он… — Кармель замялся. — В общем, он платил хорошо, просто за то, чтобы посидеть. А мне сейчас как-то продержаться на плаву нужно, так ведь?

Он горько усмехнулся и потрогал пальцами замызганную повязку на руке.

— Сидит там, в углу, смотрит в окно. Час, иногда два. Молча. Как памятник. А потом кладёт на стойку деньги — больше, чем стоит хороший обед на двоих, — и уходит. Не прощаясь.

Марта перевела дух, пытаясь осмыслить услышанное. Рита свистнула себе под нос, оценивая ситуацию.

— Щедрый чудак. И что, он ничего не говорил? Ничего не спрашивал?

— Это моя подруга Рита, — спохватилась Марта, поймав недоуменный взгляд, который Кармель бросил на влезшую в разговор Риту.

Хозяин пожал плечами.

— Первый раз, когда пришёл, спросил, помнит ли кто-нибудь тут ещё официантку Лизу. Ту, что в восьмидесятых работала. — Он мотнул головой в сторону пустого зала. — А мне эта Лиза уже поперёк горла, я больше о ней слышать не хочу. Поэтому просто сказал: кто ж её помнит, сорок лет прошло. Он странно посмотрел… Пустым таким взглядом. Кивнул и больше ни о чём не спрашивал. Я и забыл про него, тут и так проблем хватало. Только он опять пришёл, и лица на нём не было, с этим цветком жутким…

— Цветок красивый, — обиделась за георгин Рита.

— Ага, если брать его отдельно от обстоятельств,— Кармель попробовал прищёлкнуть язвительно пальцами, но скривился. Видимо, рука еще болела. — Только он достал бутылку водки и стакан. Я собирался его выпереть, а он — «Не трогай, это за помин души». Пил весь вечер, но не буянил. Допил свою бутылку, оставил цветок и ушёл. Больше не пьянствовал, но исправно сюда таскался.

— Ну и как же ты мне ничего не рассказал? — огорчённо покачала головой Марта.

— А должен был? — удивился Кармель. — Я думал, просто какой-то городской сумасшедший. Тихий, платит исправно. Ну и пусть сидит, мне не жалко.

Он отвернулся, схватил какое-то валяющееся тут же полотенце и принялся яростно тереть им стойку, всем видом показывая, что разговор окончен.

— Мы заберём цветок, — сказала Рита. Она не спрашивала, а уведомляла.

Марта посмотрела на тёмный георгин, лежавший на столе, затем перевела удивленный взгляд на Риту.

— Да забирайте, — пожал плечами Кармель. — Он всё равно увядшие выкидывает.

* * *

— Зачем ты взяла этот цветок? — спросила Марта, когда они вернулись в мастерскую.

Рита поставила сумку с баночками варенья на верстак и бережно положила рядом угольно-черный георгин. Марта невольно залюбовалась: его бархатистые лепестки казались выкроенными из ночного неба.

— Жалко, — пожала Рита плечами. — Он завянет через несколько часов. А ведь смотри, какой красавец! Определим его в воду, и пусть постоит.

— Но он не для тебя, и не для меня, — покачала Марта головой. — В этом есть что-то нечестное. И если он действительно для девушки, которая погибла сорок лет назад, то и жутковатое.

— Боишься, что покойница придёт за своим подарком? — засмеялась Рита, и тут же сделалась серьёзной. — Ты, в самом деле, думаешь, что Лиза вернулась призраком через столько лет?

— Он-то, Родион, точно вернулся, — тихо ответила Марта. — Сейчас я подумала, что есть боль, которая не умирает. И когда я это поняла, мне стало очень грустно. Прямо нечеловечески грустно. И теперь я боюсь боли, которая может… застрять. Как заноза. И напоминать о себе разными способами. Когда особенно сильно воспалится, то может прорваться даже в виде рукописных слов.

Рита внимательно посмотрела на подругу.

— Значит, ты всё-таки веришь в эти… распустёхи?

— Ты можешь сколько угодно смеяться надо мной, но я знаю, что видела. И не я одна.

— Книгу, в которой появляются записи умерших людей?

— Да. А ещё город, где все что-то скрывают. И… — Марта поднесла руку к лепестку георгина, но, так и не коснувшись, одёрнула, словно боялась обжечься. — Цветы, чтобы загладить вину, до которой уже никому нет дела. Называй это как хочешь.

— Это очень красиво, Марта, даже умно местами, но цветку всё равно. Он хочет воды, не философии. — Рита улыбнулась чуть виновато. — Здесь есть хоть какая-то банка, в которую можно налить воды?

— Банка есть, — кивнула Марта, не вдаваясь в подробности ловушки, которую Рыжий разрушил накануне. — Думаю, можно даже поискать вазу. Я в какую-то кладовку заглянула одним глазом, и, кажется, видела нечто похожее.

— Отлично! — Рита уже направилась к дверце, на которую указала Марта. — Совместим приятное с полезным. Найдём вазу и заодно проведём разведку. Мало ли какие ещё сокровища там пылятся.

— Осторожнее, — предупредила Марта. — Всё может рухнуть от одного неловкого движения.

— Не рухнет! — донёсся весёлый голос из кладовки. — Эй, Март, а что это тут за… Ой.

Последнее восклицание прозвучало совсем иначе — не весело, а с оттенком неподдельного удивления.

Марта заглянула в комнатку и увидела, что Рита опустилась перед кованым зелёным ящиком. Она откинула массивную железную защёлку, и девушки склонились над ним.

Внутри, аккуратно уложенные в выемки, выстланные потёршимся бархатом, лежали старинные переплётные инструменты: костяные гладилки для золочения, шилья с тонкими жалами, крошечные молоточки для работы с самыми деликатными фолиантами.

Сердце Марты учащенно забилось, и она точно слышала, как так же вскачь заметался пульс подруги. Она провела пальцем по холодной гладилке, представив себе руки, которые держали её десятки лет назад. Возможно, руки первого хозяина этой мастерской, того самого Эмиля Штейна, именем которого была названа улица.

— Тут темно, — Рита шумно сглотнула. — А это…

— Давай вытащим.

С трудом девушки выволокли ящик в гостиную.

— Подожди, — сказала Марта.

Она сбегала наверх и достала из комода старенькую, но явно чистую простыню, расстелила её около ящика, и девушки уже с полным самозабвением принялись разбирать и изучать каждый предмет.

Гладилка из слоновой кости, отливающая тёплым янтарём, латунные обжимные тисочки с причудливыми узорами на ручках — ими когда-то закрепляли уголки переплётов. Медная рулетка на деревянной рукояти, а ещё — шило с тонким, как игла, жалом — идеальное для работы с самым капризным пергаментом.

— Подожди, — Рита от восторга не говорила, а просто хрипела. — Это всё нужно сфотать, а то никто и не поверит.

Марта кивнула, но тут же забыла обо всём — на глаза попались золотильные ножички с рукоятями из тёмного самшита. На лезвии одного из них, если присмотреться, можно было разглядеть вытравленную миниатюрную подпись: «E. S.».

— Эмиль Штейн? — предположила Рита, тоже впившись глазами в штамп мастера.

— Скорее всего, — кивнула Марта.

Так они, забыв обо всём, просидели несколько часов, пока день основательно не перевалил за вторую половину, а глаза не начали слипаться от усталости.

— Передохнём? — предложила Рита. — Кофе-брейк? А потом всё это тщательно отснимем.

Марта хотела сказать, что они напрочь забыли о цветке и вазе, которую для него полезли искать, но тут мобильный Риты взорвался тревожным рингтоном. Он вырвал девушек из какого-то вневременного состояния, в которое их погрузил флёр старинных инструментов.

— Ангелина Степановна? — проговорила быстро Рита, и по лицу подруги Марта поняла: случилось что-то неприятное. — Сколько? Чем сбивали? А вы… Да подождите, я сама знаю, какая я мать. Да, буду.

Она в сердцах опустила руку с телефоном.

— У Ника ветрянка, — вздохнула обречённо. — Ну как так — прямо сейчас? Свекровь непременно скажет, это потому что я «бросила» ребёнка. Обвинит меня во всём.

Рита, перепрыгивая через две ступеньки, бежала наверх в спальню.

— Март, я собиралась завтра к вечеру уехать, но сама понимаешь…

Марта остановилась в дверях, наблюдая, как подруга кидает в дорожную сумку вещи.

— Я понимаю, дети — это самое важное. Особенно когда ветрянка. — Она попыталась улыбнуться, но получилось криво. Пустота, наступившая после звонка, была почти физической. Ещё секунду назад они парили в прошлом, вдвоём, а теперь Рита стремительно возвращалась в настоящее, оставляя её здесь одну.

— Прости, что бросаю тебя посреди всего этого, — Рита застегнула сумку с таким щелчком, будто захлопнула крышку гроба. — С Эмилем Штейном и его призрачными инструментами.

— Я не одна, — Марта махнула рукой в сторону гостиной. — Со мной целая мастерская призраков. И чья-то очень старая вина.

Рита накинула куртку, её движения были резкими, отрывистыми.

— Так. Держи меня в курсе. Про всё. Про книгу, про цветы, про этого… Родиона. Если что-то случится — сразу звони.

Она обняла Марту с такой силой, что у той перехватило дыхание.

— Береги себя. И не копай слишком глубоко одна, ладно? А! Берет тот красный купи мне, хорошо?

Дверь захлопнулась. Шум отъезжающей машины быстро затих в вечерней тишине. Марта осталась стоять посреди комнаты, где пыль медленно оседала обратно на свои места. Её взгляд упал на чёрный георгин, всё так же лежавший на верстаке. Он казался теперь ещё темнее и одиноко инфернальнее.