Эпилог
Кэтрин места себе не находила: металась по комнате, передвигая предметы и все пытаясь уверить себя, что дело не в Артуре Флинне. Просто нервы слегка расшалились… Если верить Грейс Стаффорд, юным девицам такое законом предписано, правда, она — Кэтрин закатила глаза — теперь поет дифирамбы ее младшему брату, а значит, доверие потеряла. Влюбиться в Эдена?! Нет, он, конечно, неплох, даже, наверное, симпатичен — как сестре, ей сложно было судить! — но все-таки Эден… совсем не то что…
Она дернула головой. Прочь из нее, Артур Флинн! Она ведь ясно сказала, что замуж не выйдет… Ни за что в целом мире.
«Я люблю тебя, Кэт. И хочу, чтобы ты знала: для меня нет никого дороже тебя».
Безумный мальчишка, разве можно влюбиться в нее, Кэтрин Аддингтон, что всегда его изводила?! Она поглядела на коллекцию собранных за годы ракушек, большую часть из которых отыскал для нее именно Артур… Поглядела в окно, за которым вздымалось бурное море. Неспокойное и тягучее, оно словно отражало ее душевный настрой, и как будто шептало: «Скоро он уплывет, и ты останешься вышивать гобелены».
В пансион ей уже не вернуться, но родители обещали, что найдут для нее другое занятие, и по тону сказанных слов Кэтрин хорошего не ожидала.
«Помнишь, как мы целовались в пещере на берегу? Ты думала, это все не всерьез, а я уже и тогда жить не мог без тебя… Ты, не зная того, сделала мне подарок, самый лучший из всех. Я никогда не забуду, как мы тогда целовались! А теперь, годы спустя, ты целуешься еще лучше… Кэт, я бы мог целовать тебя вечно! Я бы сделал все что угодно, чтобы ты была счастлива».
Кэтрин впилась ногтями в ладонь и выскочила за дверь. Сбежала по лестницы, очень надеясь, что ее не заметят, но мама расставляла в холле срезанные цветы, и сказала словно бы мимоходом:
— Слышала, Артур уплывает с рассветом. Мальчик несчастлив, но капитанская форма ему очень к лицу.
Дочь ничего не ответила, выскочив прочь и стремглав пробежав по двору к уводящей на берег калитке. Горелая бухта больше не полыхала огнями, как рассказывалось в легендах, только манила к себе ощущением тишины и покоя. Кэтрин любила бродить по песку, заигрывая с прибоем, что шаловливым котенком хватал ее за ноги. Но сегодня и это не усмиряло тоски…
«Я люблю тебя, Кэт».
Она добрела до пещеры, в которой они целовались, и подумала: «Не пришел даже проститься». Вошла по сырому песку к тому самому месту, где когда-то хранилась шкатулка с маленькой балериной, и вдруг различила клочок белой бумаги.
«Кажется, ты всегда была в моем сердце. С самого детства и до сих пор…»
Она вытянула конверт и даже без подписи догадалась: это от Флинна. Когда он успел это сделать? Пальцы дрожали, когда она надрывала конверт и разворачивала письмо. Да и не письмо даже — записка в два слова: «Все, что я тебе говорил, могу повторить слово в слово. Чувство мое неизменно. Прощай, милая Кэт!»
Кэтрин не помнила, сколько раз прочитала эти слова — сто или, может быть, двести — строчки в конечном итоге расплылись перед глазами: она разрыдалась, прижав к себе это послание вместе с конвертом. И такая тоска ее охватила, такая беспросветная мгла легла тяжестью на сердце, что дышать стало тяжко, грудь сдавило тисками… Она рванула корсет, страшась задохнуться, кое-как справилась с ним, бросившись как была прямо в море, и долго лежала, качаясь на волнах и глядя в серое небо, пока онемевшее от холода тело не вынудило ее выйти на берег.
В этот день, вернувшись в Раглан мокрой и полуодетой, Кэтрин впервые не услыхала укора в свой адрес: мама лишь головой покачала и прошептала что-то о «глупом упрямстве».
Но разве же Кэтрин упрямилась? Только отстаивала свой принцип.
«Но ты не думай, неволить тебя я не стану — знаю, насколько ты ценишь свободу — если не любишь меня, если даже не надеешься полюбить (а я готов ждать, сколько придется), просто скажи. Я отступлю, и больше ты меня не увидишь».
Глупый мальчишка… Его слова не давали покоя, крутились в голове денно и нощно. Они ей душу изматывали…
Пусть бы скорее уехал…
Пусть бы уже и не видеть его никогда!
Она так испугалась собственной мысли, что рухнула на колени, умоляя простить ее за пустые слова. Просила сохранить его в море, уберечь от штормов и туманов… от девушек-индиянок и прочих девиц — дать успех его предприятию. И уснула с мыслями о поцелуях, которыми он ее целовал… О ласках, которые плавили тело.
И проснулась под утро от страшного сна: в черном траурном платье стояла она над разверстой могилой, а в гробу, с белым лицом, в капитанском камзоле, лежал Артур. И черные чайки тучей кружились над ними… А Марта, глядя на Кэтрин озлобленными глазами, прошептала, тыча в нее длинным пальцем: «Это все ты виновата, бессовестная девчонка: ты разбила мальчику сердце, и он умер, не желая жить дальше».
Она проснулась в слезах… В ужасе, что увидела пророческий сон, и, вскочив, принялась собираться. Боже мой, если она не успеет… если только корабль уйдет до того, как она доберется…
День едва занимался, даже слуги еще не проснулись. И Кэтрин, оседлав самую быструю лошадь, вскочила в седло, не особо заботясь о собственном виде. Кажется, она плакала все это время, и в дороге, уносимые ветром, слезы бежали и бежали из глаз…
Какой же глупой она должна была быть, самолично отказываясь от дара, который и не надеялась получить… Еще тогда, получая от Флинна ракушки, Кэтрин в какой-то момент поняла, что Артур для нее самый особенный, лучший. Ночами, лежа в постели, она по-детски мечтала, как он позовет ее замуж, сделает миссис Флинн и подарит весь мир на ладони, но с годами пришла трезвость мысли: ей никогда не стать женой Артура Флинна, а значит, и ничьей больше. Она настолько укоренилась в этой уверенности, что со временем позабыла, почему вообще отказывалась от брака.
А ведь она когда-то любила Артура Флинна, любила настолько, что не хотела и думать о прочих мужчинах.
Любила тогда… да и сейчас любит не меньше… Просто порой так непросто признавать свои же ошибки. Неправоту, что могут счесть слабостью…
«Я люблю тебя, Кэт».
И я тебя тоже!
Кэтрин не помнила, как добралась до Кардиффа, как скакала по улицам города с вьющимися по ветру волосами, как ворвалась на пристань, вглядываясь в лес матч и разнообразие флагов. Вдалеке удаляющейся кормой чернел какой-то корабль… Кэтрин спрыгнула с лошади, заметалась по пристани, захлебываясь слезами, — она абсолютно уверилась, что это Артур отчалил на том корабле.
И вдруг ее взяли за плечи, нежно, трепетно, так, что сердце захолонуло. Она развернулась, с трудом различая мужской силуэт сквозь застилавшие глаза слезы, но даже тогда точно знала….
— Ты не уплыл — я успела. — И уткнулась в сюртук Артура носом.
Он запустил пальцы ей в волосы, нежно коснулся затылка и шеи.
— Я точно бы не уплыл без тебя, — произнес совсем тихо, у самого уха. Так, что у Кэт по спине побежали мурашки…
— Мама сказала, что ты уплываешь с рассветом. — Она осмелилась поднять взгляд и шмыгнула носом.
— С рассветом… через два дня. Ты почти заставила меня волноваться!
Слезы ее как-то враз пересохли, а возмущение вырвалось криком:
— Так ты был уверен, что я непременно приду?!
— Когда любят — приходят. — Артур ей улыбнулся, заведя за ухо непокорную прядь.
— Так, по-твоему, я… — По привычке она почти начала упираться, твердить, что, конечно, не любит, что он слишком много думает о себе, но осеклась, разом припомнив и сон свой, и мысли, теснившие голову, все это время. И призналась, хоть это было непросто: — Я… люблю тебя, Артур Флинн. Ты даже не представляешь, как сильно… Я просто очень боялась признаться себе, признаться, насколько зависима от тебя… насколько хочу быть с тобой… Насколько…
— … тебе нужны мои поцелуи, — подсказал молодой человек, шепча прямо в губы.
— И это тоже, — смутившись, согласилась Кэт Аддингтон с гулко клокочущим сердцем.
Артур обхватил ее талию, привлекая к себе, и поцеловал так, как ни разу до этого. Это был поцелуй жениха, предвкушающего настоящее удовольствие…
— Кэт, ты выйдешь за меня замуж? — спросил он, когда они снова могли говорить.
— Только если ты возьмешь меня на корабль…
Артур опять поцеловал ее в губы.
— Знаешь, именно так я сделать и собирался… — сказал, улыбаясь счастливой улыбкой. И спросил с хитрым блеском в глазах: — Кэт, хочешь увидеть весь мир?
— Да, да, да, сотню раз, да! — воскликнула девушка. И смутилась: — Ты только не думай, это «да» относилось к твоему предложению выйти замуж, и только потом — ко всему остальному.
— Я знаю, Кэт, я действительно знаю. — С такими словами он вынул из кармана платок и, распустив его узелок, покрутил что-то в руках. — Надеюсь, ты не откажешься от такого помолвочного кольца? Я думаю, миссис Джексон… — он запнулся, назвав ее имя, — та другая, не нынешняя, ты понимаешь? — хотела, чтобы я поступил именно так… — И он надел Кэтрин на палец золотой ободок кольца «гиммель».
— Откуда оно у тебя? — удивилась она.
— Я ведь сказал, так хотела Августа Джексон. — И пояснил: — Когда мы выбрались из Шеридан-плейс, я нашел кольцо в кармане своего сюртука. Мне кажется, это она его туда положила…
И Кэтрин с бьющимся сердцем вытянула из-за выреза платья цепочку с точно таким же кольцом, чем несказанно удивила своего нареченного.
— Кольцо Джона Таггерта? — вскинул он бровь, требуя разъяснения.
— После обнародования всей правды о Роберте Шеридане, Таггерт избавился от кольца, продав его местному ювелиру. Там я его и нашла… — ответила Кэтрин. И сняв кольцо с длинной цепочки, надела его Артуру на палец. — Вот теперь они снова вместе. — Она сплела их руки между собой, любуясь игрой яркого солнца на золотых ободках с выгравированными словами: «Любовь есть совокупность совершенства».
— Осталось только сообщить нашим родным и сыграть свадьбу, — улыбнулся ей Артур.
— Полагаю, вполне достаточно простого благословения в церкви, — хмыкнула Кэт. — Иначе в два дня не уложимся, а нас как-никак ждет целый мир!
И они обнялись, потянувшись друг к другу для поцелуя.