Глава 22.Дурной сон или реальность?

Андрей Власович проснулся и резко сел в кровати. Капли пота выступили на висках, дыхание было тяжёлым и прерывистым. Что это такое? Какой безумный сон! Он же… эту женщину поцеловал! Её — своего лютого врага! Этого не может быть…

— Нет… — он тряхнул головой, и копна непослушных волос разлетелась по плечам.

Он вскочил с кровати, подбежал к углу, где стояли миска и кувшин с водой. Вода была холодной и бодрящей. Он поспешно умылся, словно смывая остатки наваждения.

— Безумец… — пробормотал себе под нос. — Настоящий безумец…

Она же монстр. Он знал это слишком хорошо. И если сейчас она затаилась, значит, готовит нечто ещё худшее. Сколько раз она кричала ему проклятия в лицо! Сколько раз мстила — мелко, ядовито, зло и мелочно! Бесчисленное количество раз он видел, как её лицо искажает самодовольная злоба…

И то, что теперь соседка изменилась — разве это что-то значит?

Плечи его опустились. Он чувствовал опустошение.

Нет, нельзя отрицать — Пелагея стала другой. Совсем другой. Но ведь так не бывает, правда?

А вместе с этой переменой пришло нечто страшное — она начала ему нравиться. Нравиться так, что до сих пор тянуло в паху. И это было… пугающе.

Он больше не сомкнул глаз. А с утра ждал её с нетерпением — хотел заглянуть в глаза и понять: какая она на самом деле, будто мог заглянуть в ее мысли одним взглядом…

Но пришла не Пелагея. Пришла её дочь — старшая. Высокая, худощавая, со строгим взглядом. Совсем не похожая на мать, но в этом и было её особое достоинство.

Она поздоровалась сухо, как взрослая, и спокойно сказала:

— Сегодня мама не сможет прийти.

Андрей Власович нахмурился:

— Почему?

— Она в деревне своих владений. Срочное дело.

Он нахмурился ещё больше:

— Проблемы?

— Если и проблемы, мама всё решит, — спокойно ответила девочка, опустив глаза.

Он удивился. Умная. Не по годам. Сказала ровно столько, сколько нужно, не больше. И ясно дала понять: в чужие дела не лезьте.

Уважаем.

И всё же — внутри шевельнулось недовольство. Не оттого, что Пелагея не пришла… а оттого, что он не увидит её.

Андрей Власович отпустил девочку и начал метаться по комнате, захлёбываясь своими мыслями.

А потом пришла мысль — ребёнка надо было угостить. Конечно, у него не было детей. Он не привык к таким проявлениям, вот и не подумал сразу. Но ведь видно же — они бедствуют, так что…

— Иван! — крикнул он слуге. — Догони девочку. Передай ей немного провизии. Всё, что есть хорошего сейчас в наличии на кухне — отдай с собой.

Слуга метнулся исполнять приказ, а Андрей Власович сразу засомневался в своей добродетели. Пелагея — гордая женщина. Может вспылить, поняв его милосердный жест превратно…

Но… может это и к лучшему? Пусть покажет своё настоящее лицо.

Эта мысль немного успокоила. Хотя какой там покой?

Целый день он думал о ней. Она врывалась в его разум без спросу, властно, по-хозяйски.

Стоило закрыть глаза — снова всплывал сон: её глаза, похожие на озера, в которых, наверное, куча утопленников, запах ее кожи, от которого кружилась голова, мягкость губ…

Андрей Власович вздохнул обречённо.

— Безумие!!! — повторил в сотый раз.

Нет, так нельзя больше. Пусть завтра придёт в последний раз — и всё. Он не должен её больше видеть. Будем считать, что долг она вернула. Исчезнет из его жизни — исчезнут и чары…

* * *

Я вернулась домой, выжатая досуха. Рука болела, в голове гудело. Но, едва переступив порог, я пощипала щёки и расправила плечи. Детям не должно быть видно, насколько мне плохо. Я — их опора.

С улыбкой, через силу, пошла на кухню.

Когда вошла, замерла от изумления: на столе стояла огромная корзина, ещё больше той, что я сама притащила на днях. И в ней было… богатство. Еда — да такая, о которой мы уже забыли: белый хлеб, копчёная ветчина, зелёные яблоки, сыр, орехи и… даже сахар.

Дети обернулись. Лера подбежала, сияя:

— Мама, представляешь? Сосед дал Вале эти продукты! Он добрый! Давай дружить с ним! Мне он нравится!

Слово «сосед» отрезвило. От него? Он что — посочувствовал?

Не вяжется. Он же — тот, кто унижал меня, мстил, вредил. Он же — камень, а не человек. А теперь… такая добродетель?

Хотя… к нему же приходила Валя. Наверное, он пожалел ребёнка. Всё стало ясно. Но почему противный осадок в душе?

Наверное, хотелось бы, чтобы и ко мне Андрей Власович относился по-человечески, а не как к собаке, которая ему задолжала…

Я разозлилась. Нет уж, пусть катится. Пусть топчется в своём высокомерии. Мне его уважение не нужно!

Попыталась поесть. Но не смогла. Только чашка простокваши кое-как была выпита. Всё остальное — нет. Не съела ни крошки.

Отправилась к себе отдохнуть, но утром проснулась с ознобом. Размотала повязку — рана выглядела не лучшим образом, хотя воспаление, кажется, перестало распространяться. Я повторила все прежние манипуляции: промыла, обработала и замотала руку чистой тканью. Попрощавшись только с Фросей, направилась в поместье к соседу.

Правда… по дороге вспомнила, что не позавтракала: отбило вообще всякий аппетит. Скверно! Но ничего уже не поделаешь…

Андрей Власович встретил меня в холле. Смотрел прищуренным, внимательным взглядом, демонстративно скользя глазами к моей повязке. Я напряглась — что ему нужно на этот раз?

— Мне нужно поговорить с вами. Пройдите в кабинет, — сдержанно, но властно указал он на дверь.

Я вздёрнула подбородок повыше, изо всех сил стараясь не показать слабости. Приподняв длинные юбки, я шагнула в нужном направлении.

Когда мы вошли в кабинет, Андрей Васильевич закрыл за собой дверь и стремительно подошёл сзади, заставив меня вздрогнуть.

— Мне нужно узнать состояние вашей раны, — строго произнёс он.

Похоже, ради этого он меня и позвал. Я развернулась и посмотрела на него с открытым возмущением.

— Это совсем не обязательно. Я справлюсь со своими проблемами сама.

— Вы будете плохо работать, если заболеете, — напряжённо сказал он. — Показывайте. Немедленно!

Мне его командный тон совершенно не нравился, но он вдруг схватил меня за руку, и я невольно вскрикнула. Наши лица оказались слишком близко друг ко другу, и я застыла, как мышь перед удавом.

Глаза его показались мне чёрными, как ночь.

Перехватило дыхание, по коже поползли мурашки…

Что происходит? И вдруг мужчина начал медленно наклоняться, будто собираясь меня поцеловать…

И в этот момент резко потемнело в глазах, зашумело в ушах — и я совершенно неуместно начала заваливаться в обморок.

Последняя мысль, мелькнувшая в сознании, была лёгкой и дерзкой: интересно, когда тебя целует такой холодный мужчина, это приятно или отталкивающе? Жаль, не успела это проверить…

Хотя о чем вообще???…