Глава 24 · Сын

12 июня 1939 года. Москва – Кунцево

Дорога на Ближнюю дачу заняла сорок минут – пробки на Можайском шоссе, ремонт моста через Сетунь, грузовик с углём, перегородивший переезд. Власик нервничал, дважды порывался выйти и разобраться, но Сергей не торопился. Вечер был тёплый, окно приоткрыто, и в машину залетал запах скошенной травы с обочины.

Дети. Он думал о детях.

Светлана – тринадцать, уже не ребёнок. Русые косы, веснушки, привычка хватать его за руку, когда они шли по дорожке сада. С ней было легко. Она была девочкой, которая ничего не помнила о прежнем отце, кроме редких визитов и ещё более редких разговоров. Для неё Сергей с самого начала был тем отцом, которым хотел быть, и она приняла это как должное, как дети принимают солнце и воду.

Василий сложнее. Восемнадцать, курсант авиашколы, высокий, резкий, с материнским упрямством и отцовской злостью. Василий помнил. Помнил холод и окрики, помнил, как отец отвернулся у гроба матери, помнил тяжёлую руку и тяжёлое молчание. Когда «отец» изменился, не сразу, постепенно, месяц за месяцем, – Василий не обрадовался. Насторожился. Ждал подвоха. Через три года ждать перестал, но и не сблизился. Приезжал на праздники, ел за одним столом, отвечал на вопросы. Не больше.

А Яков?

Сергей смотрел на проплывающие за окном дома и пытался вспомнить, когда видел Якова в последний раз. Год назад? Полтора? На каком‑то приёме, кажется, или случайно, в коридоре наркомата. Высокий молодой человек в форме без знаков различия, с тёмными глазами матери‑грузинки и отцовским тяжёлым подбородком. Они кивнули друг другу и разошлись. Не о чем было говорить.

Яков Иосифович Джугашвили. Тридцать два года. Сын от первого брака, от Като Сванидзе, умершей, когда мальчику было восемь месяцев. Выросший у родственников в Грузии, почти без отца. Пытался застрелиться в двадцать девятом, неудачно, и настоящий Сталин сказал: «Даже это толком сделать не смог». Женился, развёлся, женился снова. Работал инженером, потом поступил в Артиллерийскую академию. Старался быть незаметным, не пользоваться фамилией, не напоминать о себе.

В той истории, которую Сергей помнил обрывками, Яков попал в плен в сорок первом. Под Витебском, в первые недели войны, когда фронт рушился как карточный домик. Немцы предложили обмен: Яков Джугашвили на фельдмаршала Паулюса, взятого в Сталинграде. Сталин отказался. «Я солдата на маршала не меняю». Яков погиб в концлагере Заксенхаузен в сорок третьем. То ли застрелен при попытке к бегству, то ли сам бросился на проволоку под током.

Машина свернула на подъездную дорогу к даче. Гравий хрустел под колёсами. Сосны стояли вдоль обочины тёмной стеной, неподвижные в безветренном вечере.

Яков ждал.

⁂

Он стоял у крыльца, в командирской гимнастёрке без знаков различия, в фуражке, которую держал в руках. Увидел машину – вытянулся, надел фуражку. Лицо застыло в выражении, которое Сергей уже научился распознавать: готовность к удару. Так смотрят люди, привыкшие к отказам.

Сергей вышел из машины. Власик остался у ворот, понимал – не его дело.

Несколько шагов по дорожке, вымощенной красным кирпичом. Яков отдал честь, коротко, по уставу.

– Товарищ Сталин.

Не «отец». Товарищ Сталин. Сергей отметил это и ничего не сказал.

– Пойдём в дом.

Они вошли. В гостиной было прохладно, окна на северную сторону, солнце сюда не добиралось. На столе – графин с водой, два стакана, ваза с яблоками, которые никто не ел. Домработница Валентина Васильевна умела появляться вовремя и исчезать, когда нужно.

Сергей сел в кресло. Яков остался стоять.

– Садись.

Пауза. Яков сел на край стула, прямой, как на приёме у начальника. В каком‑то смысле так и было.

Сергей смотрел на него и думал: чужой человек. Родной сын этого тела – и совершенно чужой. Тридцать два года, и они не провели вместе и десяти часов за всю жизнь. Не вина Якова. Вина того, кто был здесь до Сергея. Того, настоящего.

– Твой рапорт, – сказал Сергей. – Прочитал.

Яков не ответил. Ждал.

– Хочешь на Халхин‑Гол.

– Да.

– Почему?

Молчание. Яков смотрел в сторону, на стену, на портрет Ленина, который висел здесь, когда Сергей въехал, и который он так и не снял. Потом – медленно, словно преодолевая сопротивление:

– Потому что я артиллерист. Два года в академии. Для этого.

– Для чего – для этого?

– Для войны.

Простые слова. Без пафоса, без «защиты Родины» и «священного долга». Просто: учился – хочу применить.

– Там опасно, – сказал Сергей.

Яков посмотрел на него впервые за весь разговор. В глазах мелькнуло что‑то – не злость, скорее горькое удивление.

– Я знаю.

– И всё равно?

– И всё равно.

Сергей встал, подошёл к окну. За окном – сад, яблони в мелкой завязи, уже отцветшие. Тишина, нарушаемая только птицами. Дача, построенная для отдыха вождя, в которой вождь никогда не отдыхал.

Он думал о том, что знал из будущего. О плене, о Заксенхаузене, о проволоке под током. Об отце, который не обменял сына. О сыне, который умер, так и не узнав, любил ли его отец хоть когда‑нибудь.

Здесь всё могло быть иначе.

– Я отпущу тебя, – сказал Сергей, не оборачиваясь. – Но не в штаб и не в тыл.

Тишина за спиной. Яков ждал.

– Нам нужны корректировщики артиллерийского огня. Люди, которые идут с пехотой на передовую, с рацией и биноклем, и наводят батарею на цель. В Испании это работало. Те, кто видит – направляет тех, кто стреляет. Без этого артиллерия бьёт вслепую.

Он обернулся. Яков смотрел на него неподвижно, только желваки ходили на скулах.

– Это… – Яков запнулся. – Это опасная работа.

– Да.

– НП под огнём. Корректировщиков выбивают первыми.

– Знаю.

– И ты… – Яков не договорил. Встал. Сделал шаг к двери, остановился, обернулся. – Почему?

Хороший вопрос. Честный. Почему отец, который тридцать два года держал сына на расстоянии, вдруг отправляет его под пули? Не прячет, не устраивает в тёплое место, а бросает в самое пекло?

Сергей молчал. Не потому что не знал ответа. Потому что ответ был сложным и личным, намертво связанным с тем, чего он не мог объяснить. С памятью о плене, которого ещё не было. С желанием, чтобы этот человек прожил другую жизнь. Свою, а не ту, что написана в учебниках.

– Потому что ты – артиллерист, – сказал Сергей наконец. – Ты сам сказал. Два года в академии. Корректировщик – это артиллерия. Настоящая, не штабная. То, для чего учатся.

Яков смотрел на него долго, пытаясь понять. Не понимал.

– Ты мог отказать, – сказал он тихо. – Мог сказать: нет, оставайся в Москве. Никто бы не удивился.

– Мог.

– Почему не сказал?

Сергей сделал несколько шагов к нему. Остановился в двух метрах. Ближе, чем они стояли когда‑либо за последние годы.

– Потому что если я скажу «нет» – ты будешь сыном Сталина. Которого берегут. Которого прячут. Которого не пускают туда, где опасно. Ты проживёшь с этим всю жизнь. И возненавидишь меня ещё больше, чем сейчас.

Яков дёрнулся, будто от удара.

– Я не…

– Ненавидишь. Имеешь право. Я знаю, каким отцом был. Каким не был.

Молчание. Тяжёлое, как свинец. За окном пела какая‑то птица, бессмысленно‑радостная.

– Война, – сказал Сергей, – это шанс. Стать собой. Не моей тенью, не сыном вождя, а человеком, который сделал что‑то сам. Ты вернёшься оттуда другим. Или не вернёшься.

– Ты… – Яков сглотнул. – Ты думаешь, я не вернусь?

– Я думаю, что ты вернёшься. Но это должен быть твой риск. Твоя война. Не моя.

Яков не ответил. Стоял, опустив голову, сжимая фуражку побелевшими пальцами. Потом выпрямился. Посмотрел Сергею в глаза – прямо, без вызова, но и без страха.

– Когда?

– Послезавтра самолёт до Читы. Оттуда в Тамцаг‑Булак. Явишься к командиру сто семьдесят пятого артполка. Скажешь – от меня.

– Не хочу, чтобы знали.

– Не узнают. Документы на имя лейтенанта Джугашвили. Фамилия грузинская, их много. Жуков знать не будет.

Яков кивнул. Надел фуражку. Вытянулся.

– Разрешите идти?

Сергей смотрел на него. На сына, которого не знал и которого отправлял на войну. На человека, чью смерть он помнил и чью жизнь пытался переписать.

– Разрешаю.

Яков повернулся и вышел. Шаги простучали по коридору, хлопнула входная дверь. Зашуршал гравий на дорожке.

Сергей стоял у окна и смотрел, как фигура в командирской гимнастёрке идёт к воротам. Яков не обернулся. Ни разу.

Графин с водой стоял на столе, нетронутый. Яблоки лежали в вазе, и на одном из них уже появилась коричневая точка – начало гнили.

Валентина Васильевна заглянула в дверь.

– Чаю, Иосиф Виссарионович?

– Нет. Спасибо.

Она ушла, бесшумная, как всегда.

Сергей достал трубку, повертел в пальцах, но не закурил. Просто держал, постукивая мундштуком по ладони.

Послезавтра Яков улетит. Через две недели будет на фронте. Через месяц – может быть, мёртв.

Или жив. Другой. Свой собственный.

Спрятать – не значит спасти. Можно только дать шанс.

Сергей закурил. Дым повис в неподвижном воздухе гостиной, синеватый, горький.

За окном темнело. Вечер переходил в ночь, и где‑то далеко, за тысячи километров, в монгольской степи уже гремели пушки.