Глава 27 · Первая корректировка

25 июня 1939 года. Монголия, район Халхин‑Гола

Грузовик остановился посреди ничего. Яков спрыгнул с борта, огляделся и не увидел ни окопов, ни блиндажей, ни людей. Только степь, жёлтая и плоская, до самого горизонта.

– Приехали, – сказал водитель. – Дальше пешком.

– Куда?

Водитель махнул рукой куда‑то на восток, где небо было чуть темнее.

– Туда. Километра три. Увидишь холм, на холме – НП. Спросишь майора Соколова.

Яков закинул вещмешок на плечо, проверил рацию – тяжёлая, угловатая, в брезентовом чехле. Фляжка, бинокль, планшет с картой. Всё, чему учили в академии и что нужно корректировщику.

Грузовик развернулся и уехал, подняв облако пыли. Яков остался один.

Три километра по степи оказались длиннее, чем он думал. Трава доходила до пояса, сухая, жёсткая, царапала руки. Под ногами хрустели какие‑то колючки. Солнце било в спину, и через полчаса гимнастёрка промокла насквозь. Рация оттягивала плечо, и Яков перевешивал её то на левое, то на правое, но легче не становилось.

Холм он увидел издалека – невысокий, пологий, похожий на все остальные холмы вокруг. Но на этом были люди. Маленькие фигурки на склоне, и что‑то блеснуло на солнце – бинокль или прицел.

Яков пошёл быстрее.

⁂

Майор Соколов оказался невысоким, плотным, с обветренным лицом и седыми висками. Он сидел в окопе на ящике из‑под снарядов и ел тушёнку прямо из банки, зачерпывая ложкой.

– Джугашвили? – он посмотрел на документы, потом на Якова. – Грузин?

– Да.

– Артиллерист?

– Да.

– Корректировщиком работал?

– На учениях.

Соколов хмыкнул, отложил банку.

– На учениях. Ладно. Петров!

Из‑за поворота хода сообщения появился человек – лет сорока, худой, жилистый, с перевязанной левой рукой. Сержантские треугольники на петлицах выгорели до белизны.

– Вот тебе напарник, – сказал Соколов. – Лейтенант Джугашвили. Покажи ему, что к чему.

Петров посмотрел на Якова без выражения. Кивнул.

– Пошли.

⁂

НП располагался в трёхстах метрах от основных позиций, на обратном склоне холма. Окоп в полный рост, накрытый жердями и дёрном, две амбразуры – на восток и на юго‑восток. Стереотруба на треноге, полевой телефон, два ящика с гранатами. Тесно, пыльно, пахло потом и махоркой.

– Вот, – сказал Петров. – Дом родной.

Яков огляделся. В углу шинель, свёрнутая валиком. На стене карта, исчёрканная карандашом. На полу гильзы, много, россыпью.

– А это откуда?

– От японцев. Позавчера накрыли миномётом, пришлось отстреливаться.

Яков посмотрел в амбразуру. Степь, ровная, жёлтая. Вдалеке – что‑то похожее на окопы, бугры свежей земли, столбы с проволокой.

– Это они?

– Они. Восемьсот метров. Иногда ближе подходят, ночью.

Петров достал из кармана мятую пачку, выбил папиросу.

– Ты раньше под огнём был?

– Нет.

– Значит, будешь. Главное – не высовывайся. У них снайпер хороший, вчера Миронова снял, прямо в лоб.

Яков промолчал. Не знал, что сказать.

– Рацию проверил?

– Да.

– Покажи.

Яков включил рацию, настроил частоту. Петров слушал, кивал.

– Ладно. Работает. Позывной наш – «Сокол‑три». Батарея – «Сокол‑один». Запомнил?

– Запомнил.

– Тогда смотри.

Петров подошёл к стереотрубе, приник к окулярам.

– Видишь вон тот бугор, слева от столба?

Яков посмотрел в бинокль. Бугор был как бугор, ничем не отличался от других.

– Вижу.

– Там пулемёт. Позавчера наших прижал, когда в атаку ходили. Семерых положил, пока подавили.

– Накрыли?

– Накрыли. Но сегодня утром опять стреляли. Значит, или новый поставили, или не добили.

Яков смотрел на бугор. Обычный бугор, земля и трава. Где‑то там, под этой землёй, сидели люди. Враги. Которых он должен был убить.

Не сам, руками батареи. Но всё равно он.

– Сейчас попробуем? – спросил он.

Петров затянулся папиросой, выпустил дым.

– А ты не торопишься?

– Я для этого учился. Хочу попробовать.

Петров посмотрел на него долго, оценивающе. Потом кивнул.

– Ладно. Давай.

⁂

Яков взял рацию, нажал тангенту.

– «Сокол‑один», я «Сокол‑три». Приём.

Шипение. Потом голос, далёкий, с помехами:

– «Сокол‑три», слышу вас. Приём.

– Цель – пулемётное гнездо. Квадрат сорок семь – двенадцать. Ориентир – столб с проволокой, левее пятнадцать, дальше двадцать. Прошу пристрелочный. Приём.

Пауза. Яков ждал, глядя в бинокль на бугор. Сердце билось быстро, но пальцы были сухие и твёрдые, будто чужие.

– «Сокол‑три», принято. Выстрел.

Где‑то за спиной, далеко, глухо ударило. Яков не видел батарею – она была в трёх километрах, за холмами. Но звук дошёл, и через несколько секунд над головой прошелестело что‑то невидимое, и степь впереди вздыбилась чёрным фонтаном.

Перелёт. Метров на пятьдесят.

– Ближе пятьдесят, – сказал Яков в рацию. – Повторить.

– Принято. Выстрел.

Снова свист, снова взрыв. Ближе. Но левее.

– Правее десять. Повторить.

Третий снаряд лёг почти точно. Бугор вздрогнул, земля взлетела вверх, и что‑то тёмное – доска? тело? – мелькнуло в облаке разрыва.

– Накрытие, – сказал Яков. – Беглый огонь, три снаряда.

Три взрыва подряд, один за другим. Когда пыль осела, бугра больше не было. На его месте – воронки, свежая земля, дым.

– «Сокол‑один», цель поражена. Конец работы.

– Принято, «Сокол‑три». Хорошая работа.

Яков опустил рацию. Руки всё ещё не дрожали. Это было странно. Он только что убил людей – сколько? двоих? троих? – и ничего не чувствовал. Только сухость во рту и стук сердца.

Петров стоял рядом, смотрел на воронки.

– Неплохо, лейтенант. Для первого раза – неплохо.

Яков не ответил. Смотрел на воронки. Там, под землёй, лежали люди, которых он убил. Он не видел их лиц, не знал их имён. Только координаты на карте, только цифры в рацию.

Так работала война. Не штыком, не лицом к лицу. Цифрами и снарядами.

– Пойдём, – сказал Петров. – Чаю попьём. До вечера тихо будет.

⁂

Тихо не было.

К вечеру японцы начали миномётный обстрел. Яков сидел в окопе, прижавшись к стенке, и слушал, как снаряды рвутся всё ближе. Земля сыпалась с наката, жерди скрипели, и каждый взрыв отдавался в груди тупым ударом.

Петров сидел напротив, курил. Лицо спокойное, как будто ничего не происходило.

– Страшно? – спросил он.

Яков не сразу понял, что вопрос ему.

– Да.

– Это нормально. Все боятся. Кто говорит, что не боится, – врёт.

Взрыв совсем рядом, земля ударила в накат, посыпалась за шиворот. Яков вжал голову в плечи.

– А ты?

– А что я. Я уже привык. На Хасане было хуже.

– Ты был на Хасане?

– Был. Там мы вообще без связи сидели. Стреляли вслепую, по площадям. Сколько своих положили – не сосчитать.

Обстрел прекратился так же внезапно, как начался. Тишина навалилась, тяжёлая, звенящая. В ушах ещё стоял грохот, и Яков не сразу понял, что стало тихо.

– Всё? – спросил он.

– На сегодня, может, и всё. А может, ночью пехоту пустят. Посмотрим.

Петров встал, подошёл к амбразуре. Долго смотрел в бинокль.

– Шевелятся, – сказал он. – У третьего столба. Видишь?

Яков посмотрел. Да, там что‑то двигалось. Фигуры, мелкие, еле различимые в сумерках.

– Пехота?

– Похоже. Человек двадцать. Может, разведка, может, охранение меняют.

– Накроем?

Петров покачал головой.

– Далеко. И темнеет. Промажем, только снаряды потратим. Подождём до утра.

Яков сел обратно к стенке. Достал флягу, отпил. Вода была тёплая, с привкусом металла.

– Петров, – сказал он. – А ты давно воюешь?

– С мая. Как началось.

– И как?

Петров затянулся, выпустил дым в потолок окопа.

– Как. Обычно. Стреляем, они стреляют. Иногда попадаем, иногда они. Война.