Глава 32 · Совещание

21 августа 1939 года. Москва, Кремль

Они собрались в малом кабинете, том, что за приёмной, без окон, с картой на стене и длинным столом, за которым обычно сидели шестеро. Сегодня четверо. Сергей. Шапошников. Исаков. Молотов.

Поскрёбышев закрыл дверь снаружи. Охрана осталась в коридоре. Стенографистки не было: Сергей велел не вызывать.

Шапошников сидел прямо, как всегда, в отглаженном кителе, с папкой перед собой. Борис Михайлович выглядел усталым: серое лицо, тени под глазами. Халхин‑Гол выматывал Генштаб не меньше, чем войска в степи. Рядом Исаков, прилетевший из Ленинграда утренним рейсом, в тёмном флотском кителе, с запахом табака и балтийской сырости. Молотов напротив, в сером костюме, с блокнотом, в который ещё ничего не записал.

Сергей подошёл к карте. Финский залив от Кронштадта до Ханко, южный берег Финляндии, россыпь островов.

– Послезавтра, двадцать третьего, прилетает Риббентроп. Пакт будет подписан. Финляндия в нашей сфере. Борис Михайлович, что на востоке?

Шапошников достал из папки лист с утренней сводкой.

– Жуков перешёл в наступление вчера, двадцатого, в четыре сорок пять по местному. Три группы: северная, южная и центральная. Южная группа продвинулась дальше всех, центральная сковывает японцев на высотах у Номон‑Хан‑Бурд‑Обо. Сопротивление сильное, но танковые бригады на флангах идут хорошо, пехота отстаёт. Связь с Жуковым устойчивая, он докладывает каждые четыре часа.

– Потери?

– За первые сутки около тысячи. Жуков предупреждал, что будут тяжёлыми. Японцы дерутся до последнего, в плен не сдаются. Но окружение формируется. Если фланговые группы замкнут кольцо в ближайшие три‑четыре дня, двадцать третья пехотная дивизия Комацубары окажется в мешке.

– Замкнут, – сказал Сергей негромко, ни к кому не обращаясь. Он знал, чем кончится Халхин‑Гол: полным разгромом. Через месяц Токио попросит перемирия. Японцы развернутся на юг, к нефти, и забудут о Монголии. Одной угрозой меньше.

– Это важно для нашего разговора, – продолжил он. – Пока Жуков держит японцев за горло, мы можем не оглядываться на восток. Там скоро будет тихо. Окно открыто сейчас. Япония связана, Германия смотрит на Польшу, Англия с Францией гарантируют полякам и молятся, чтобы не пришлось воевать. Лучшего момента не будет.

Исаков молча постучал пальцем по столу – согласен. Шапошников отложил сводку.

– Вопрос. – Сергей ткнул пальцем в карту, в точку на южном берегу Финляндии. – Когда?

Шапошников раскрыл папку.

– По утверждённому плану, товарищ Сталин, ноябрь. Полная готовность: восемь канонерок, двадцать десантных барж, полный боекомплект. Плюс сухопутная группировка на перешейке, три стрелковые дивизии, танковая бригада–

– Борис Михайлович. В ноябре Финляндия будет отмобилизована. Сколько у них по мирному времени?

– Тридцать три тысячи кадровых. Плюс пограничная стража, около четырёх тысяч.

– А после мобилизации?

– Триста тысяч. За две‑три недели. У них система территориальных корпусов, быстрое развёртывание.

– Вот. – Сергей отошёл от карты, сел за стол. – Тридцать три тысячи или триста тысяч. Линия Маннергейма без гарнизонов или с полным заполнением.

Тишина. Шапошников понял первым не зря тридцать лет на штабной работе. Закрыл папку.

– Вы хотите ударить сейчас, – сказал он.

– Иван Степанович. – Сергей повернулся к Исакову. – Доложите готовность. Честно.

Исаков достал из кителя записную книжку, потрёпанную, в клеёнчатой обложке с пятнами машинного масла. Он не носил папок, носил эту книжку, и в ней было всё.

– Канонерки: шесть из восьми. «Б‑1» через «Б‑6» на воде, вооружены, экипажи укомплектованы. «Б‑7» на стапеле, монтаж орудия, десять дней до готовности. «Б‑8» – корпус не усилен, три недели минимум. Вооружение на шести бортах: десять шестидюймовых Канэ, четыре восьмидюймовых, две девятидюймовых. Шестнадцать стволов из двадцати одного.

– Снаряды?

– Перезаряжены тысяча сто из тысячи семисот пятидесяти. Казань отстаёт, нехватка латунной ленты для гильз. Тысяча сто, это по шестьдесят‑семьдесят на ствол. Хватит на два‑три часа интенсивной стрельбы.

– Десантные баржи?

– Четырнадцать готовы. Ещё три на Адмиралтейском, будут через неделю. Итого к двадцать пятому четырнадцать. По двести человек: две тысячи восемьсот первого эшелона.

Не четыре тысячи, как по плану. Две восемьсот. Меньше бригады.

– Учения на Гогланде? – спросил Сергей.

– Провели четвёртого‑пятого августа. – Исаков помолчал. – Результаты неоднозначные. Погрузка на пирсе отработана. Подход к берегу, высадка с аппарелей – терпимо, потеряли одну баржу, села на камни. Координация с канонерками плохая. Связь между кораблями и берегом рвалась, корректировщики опаздывали с целеуказанием. Мы учли ошибки, но повторных учений не проводили. Не было времени.

Сергей кивнул. За это Исакова и держал.

– Борис Михайлович, – Сергей перевёл взгляд на Шапошникова. – Что на перешейке?

– Две стрелковые дивизии в Ленинградском округе в повышенной готовности. Третья на подходе. Танковая бригада доукомплектована. Авиация: четыре полка, истребители и бомбардировщики. Но, товарищ Сталин, если мы начинаем в августе, сухопутная группировка не успевает развернуться для полноценного наступления на перешейке. Только сковывание.

– Сковывания достаточно. – Сергей встал, снова подошёл к карте. – Демонстрация на перешейке. Финны держат войска на линии, а мы высаживаемся здесь.

Палец лёг на побережье восточнее Хельсинки. Ловийса. Маленький городок, открытый берег, глубины у побережья позволяют подойти баржам.

– Ловийса, – сказал Исаков, вглядываясь. – Не Хельсинки?

– Не Хельсинки. Хельсинки – шхеры, Суоменлинна, минные поля. Ловийса – открытое побережье. Девяносто километров до тыла Линии Маннергейма. Перерезаем дорогу Хельсинки–Выборг, и вся финская группировка на перешейке остаётся без снабжения.

Шапошников наклонился к карте. Его палец прошёл по дороге от Ловийсы на север, к перешейку.

– Контрудар. Финны снимут войска с линии и ударят по десанту.

– С какой линии? Мы давим с юга, с перешейка – артиллерия и танки. Если они снимут хоть полк – мы проломим.

– А если не снимут?

– Тогда десант укрепляется, подходит второй эшелон. Через двое суток у нас дивизия на берегу. Финнам придётся выбирать: держать линию или спасать тыл. Любой выбор для них плохой.

Молотов впервые заговорил.

– Дипломатическое прикрытие. Нужен повод.

– Повод будет, – сказал Сергей. – Переговоры идут с апреля. Финны отказывают по всем пунктам: аренда Ханко, обмен территориями, отвод границы от Ленинграда. Двадцать третьего подписываем пакт. Двадцать четвёртого вручаем Хельсинки ультиматум: последнее предложение, сорок восемь часов на ответ. Они откажут, они всегда отказывали. Двадцать шестого – действуем.

– Англия? Франция?

– Им будет не до нас. Если Гитлер нападёт на Польшу, а он нападёт, Лондон объявит войну Германии. Париж тоже. Финляндия отойдёт на второй план.

Молотов снял пенсне, протёр стёкла платком. Привычка, означавшая, что он считает. Надел обратно.

– Лига Наций? Если затянется нас объявят агрессором. Англичане сочувствуют финнам.

– Поэтому и нужны две недели, а не три месяца.

Молчание. Шапошников смотрел на карту, Исаков в записную книжку.

Шапошников заговорил первым.

– Риск огромный, товарищ Сталин. Десант недоукомплектован, учения провели один раз, координация не отработана. Если финны обнаружат флотилию на переходе и успеют подтянуть резервы к Ловийсе.

– Ночью. – Исаков сказал это негромко, но все повернулись к нему. – Выход из Кронштадта в двадцать ноль‑ноль. Переход сто пятьдесят километров, десять часов ходу. Подход к берегу в шесть утра. Финские посты наблюдения засекут нас в лучшем случае за два часа до высадки. Мобилизовать за два часа нечего. Ближайший гарнизон в Котке, тридцать километров, пехотный батальон.

– Один батальон, – повторил Сергей. – Против двух тысяч восьмисот, при поддержке шестнадцати орудий. Борис Михайлович, посчитайте.

Шапошников не стал считать. Не нужно было.

– Когда? – спросил он.

– Двадцать пятого вечером выход. Двадцать шестого утром высадка. – Сергей обвёл взглядом всех троих. – Иван Степанович, четыре дня. Успеете?

Исаков закрыл записную книжку. Убрал в карман.

– Успею.

– Борис Михайлович, приказ на сковывающее наступление на перешейке: утро двадцать шестого. Артподготовка, танки вперёд, видимость прорыва.

– Будет исполнено.

– Вячеслав Михайлович, ультиматум Хельсинки. Двадцать четвёртого, после подписания пакта. Сорок восемь часов. Условия жёсткие. Такие, чтобы отказали.

Молотов кивнул.

Сергей сел за стол. Положил ладони на зелёное сукно.

– Ни одна живая душа за пределами этой комнаты. Шапошников работает с командующим Ленинградским округом напрямую, без промежуточных штабов. Исаков со своими людьми в Кронштадте. Связь только шифром, только через Поскрёбышева. Вопросы?

Они разошлись в полночь. Исаков уехал на аэродром, ночным бортом обратно в Ленинград, и оттуда катером в Кронштадт, к своим баржам. Шапошников ушёл в Генштаб, через двор, по тёмной кремлёвской брусчатке. Молотов к себе, на третий этаж, составлять текст ультиматума.

Сергей остался один. Карта на стене, пустые стулья, запах табака Исакова.

Четыре дня. Через четыре дня шестнадцать старых пушек откроют огонь по финскому берегу, и четырнадцать барж пойдут к Ловийсе…

* В реальной истории советская разведка располагала агентом в германском посольстве в Варшаве – Рудольфом фон Шелиа (кодовое имя «Ариец»), первым секретарём посольства, работавшим на Москву с 1937 года. Именно он сообщил Кремлю, что Гитлер серьёзно рассматривает вторжение в Польшу с марта 1939 года и отдал приказ о подготовке в мае. Точная дата нападения (1 сентября) определилась лишь после 25 августа, когда Гитлер перенёс первоначально запланированное на 26 августа вторжение.