Глава 3 · Летчик

22 января 1939 года. Москва, Центральный аэродром.

Снег валил с утра – густой, тяжёлый, косой, – и взлётная полоса Центрального аэродрома превратилась в белое поле, которое бульдозер не успевал расчищать. Тёмная полоса асфальта появлялась из‑под ножа и тут же покрывалась новым слоем – матовым, ровным, как будто кто‑то раскатывал белую скатерть за спиной уборочной машины. Январская Москва не жалела снега.

Сергей вышел из ЗИСа у лётной станции – приземистого двухэтажного здания из серого кирпича, с плоской крышей и красным флагом, обвисшим под тяжестью мокрого снега. Лётная станция НИИ ВВС – место, где испытывали всё, что летало: от фанерных бипланов до новейших истребителей, от которых зависела судьба воздушной войны. Запах – бензин, масло, мокрый брезент, металл. Запах авиации – тот же в любую эпоху.

Власик остался в машине – Сергей попросил. Здесь, на аэродроме, охрана только мешала. Лётчики и инженеры нервничали, замыкались, начинали говорить казённым языком. А Сергею нужен был живой разговор.

Его ждали в ангаре – третьем справа, с широкими раздвижными воротами, сейчас приоткрытыми на метр, из щели тянуло теплом и гулом голосов. Сергей протиснулся внутрь.

И‑180 стоял посередине ангара, как хищник в клетке. Короткий, широкий, с обтекаемым капотом двигателя, из‑за которого торчали три чёрных лопасти винта. Низкое шасси, закрытая кабина, убирающиеся стойки. Машина была красивой – той злой, хищной красотой, которая бывает у оружия, созданного не для парадов, а для убийства. Серо‑зелёная краска, красные звёзды на фюзеляже, бортовой номер – белая «03».

Рядом с машиной стоял Чкалов.

Валерий Павлович Чкалов – лётчик‑испытатель, Герой Советского Союза, человек, перелетевший через Северный полюс в Америку. Невысокий, широкоплечий, с крепкой шеей борца и лицом, на котором жизнь оставила следы, как резец скульптора: глубокие морщины у глаз, сломанный нос, тяжёлый подбородок. Ему было тридцать четыре – возраст, в котором лётчики‑испытатели либо становятся осторожнее, либо погибают. Чкалов не стал осторожнее. Он стал злее.

Он был в лётном комбинезоне – кожаном, потёртом, с меховым воротником, расстёгнутым, несмотря на холод. Планшет с картами торчал из нагрудного кармана. Шлемофон – на капоте И‑180, рядом с перчатками. Рукава закатаны по локоть – Чкалов только что лазил в двигательный отсек, и на руках блестели пятна масла.

Месяц назад этот человек должен был погибнуть.

Сергей помнил. Пятнадцатое декабря тридцать восьмого – испытательный полёт И‑180, первый опытный экземпляр, недоведённый двигатель, отказ на взлёте. В другой истории Чкалов разбился при посадке – не дотянул до полосы, врезался в кучу строительного мусора на окраине аэродрома. Погиб на месте. Тридцать четыре года, жена, трое детей, похороны на Красной площади, урна в Кремлёвской стене.

Здесь – Сергей отменил тот вылет. За неделю до назначенной даты вызвал Поликарпова, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом и сказал: «Двигатель не готов. Полёт переносится. Без моего личного разрешения – ни один прототип не поднимается в воздух». Поликарпов побледнел, но спорить не стал. Чкалов – спорил. Рвался, матерился, звонил в наркомат, требовал допуска. Не получил. Двигатель доработали за три недели, и первый полёт состоялся пятого января – без отказов, без аварий, штатно. Чкалов сел, вылез из кабины и сказал механику: «Летает, сука. Хорошо летает».

Сейчас он обернулся на звук шагов, увидел Сергея – и выпрямился. Не вытянулся по стойке «смирно», как военные, – просто расправил плечи и убрал руки из карманов. Чкалов не боялся Сталина. Уважал – да, ценил – да, но не боялся, и это было видно по тому, как он стоял: свободно, без напряжения, без суетливости.

– Товарищ Сталин. Не ожидал.

– Валерий Павлович. – Сергей пожал ему руку. Ладонь – жёсткая, горячая, с мозолями от штурвала. – Как машина?

Чкалов оглянулся на И‑180, и его лицо изменилось – стало мягче, как у человека, который смотрит на что‑то одновременно прекрасное и мучительное.

– Машина – зверь. Скороподъёмность – лучшая из всего, на чём я летал. Маневренность – бог. На вертикалях рвёт всё, что есть у немцев. Мотор М‑88 тянет, как бешеный.

Пауза. Сергей ждал. Он знал, что у Чкалова есть «но» – потому что у И‑180 всегда было «но».

– Но.

– Но, – Чкалов провёл ладонью по капоту, как гладят больную лошадь. – На серийных машинах – не так. Я летал на третьем опытном, вылизанном. А то, что выходит с завода в Горьком… Я разговаривал с заводскими лётчиками. Облёт серийных – лотерея. Двигатель перегревается на форсаже, маслосистема течёт, капоты подогнаны криво – на скорости начинает трясти. Одна машина из трёх – с дефектом.

– Одна из трёх, – повторил Сергей.

– Это не конструкция. Конструкция – гениальная. Это завод. Культура производства. Шаблоны, допуски, контроль. Николай Николаевич рисует самолёт для идеального завода, а завод – не идеальный. Он даже не средний. Он – советский.

Чкалов сказал это без злости – с горечью человека, который любит своё дело и видит, как его портят. Сергей кивнул. Он знал проблему – знал её лучше, чем кто‑либо в этом ангаре, потому что видел эту же проблему в двадцать первом веке, в другой стране, в другой армии. Разрыв между чертежом и конвейером, между замыслом и исполнением.

– Валерий Павлович, я приехал не машину смотреть. Я приехал вас слушать.

Чкалов удивился – и не скрыл этого. Брови вверх, быстрый взгляд, короткая пауза.

– Меня?

– Вы – лётчик. Вы летали на всём, что у нас есть, и на том, что есть у противника – по крайней мере, читали отчёты из Испании. Мне нужна ваша оценка. Не Поликарпова – он конструктор, он видит машину. Не штабных – они видят цифры. Мне нужен взгляд человека, который сидит в кабине. Как выглядит наша авиация – сверху?

Чкалов помолчал. Посмотрел на И‑180 – долго, как будто советовался с ней. Потом заговорил – не сразу о машинах, а о людях, и это Сергея не удивило: хорошие командиры всегда начинают с людей.

– Лётчики – сырые. Молодые ребята, налёт – двести, триста часов. На И‑16 они кое‑как летают. На И‑180 – не потянут. Не потому что глупые, а потому что машина строже. На И‑16 можно ошибиться – она прощает. И‑180 – нет. Скорости выше, нагрузки больше, двигатель мощнее. Это как пересесть с лошади на мотоцикл.

– Что нужно?

– Переучивание. Не десять часов в воздухе, как сейчас, а пятьдесят. С инструктором, который сам налетал на этом типе хотя бы сотню. Таких инструкторов – нет. Их нужно готовить. Я могу готовить. Но мне нужна эскадрилья – двенадцать машин, свой аэродром, свои механики. И время.

– Сколько?

– Полгода. К лету – первая группа инструкторов. К осени – первые строевые лётчики на И‑180.

Сергей посмотрел на него. Лётчик, испытатель, герой – просится в инструкторы. Не на парады, не в кабинет, не на приёмы с иностранными делегациями. В учебную эскадрилью, в грязь, в рутину, в бесконечные круги над аэродромом с зелёными курсантами. Чкалов понимал войну – не умом, а нутром, тем чутьём, которое отличает солдата от штатского.

– Валерий Павлович, допустим, через год вам дадут не эскадрилью, а полк. Три эскадрильи И‑180. Полного штата, обученных, с техникой. Боевую задачу – прикрытие наземной операции. Потянете?

Чкалов посмотрел на него – быстро, остро, как смотрит ястреб, заметивший движение внизу.

– Полк?

– Полк.

Он не стал спрашивать «какой операции» и «где». Не стал ломаться и скромничать. Только кивнул – коротко, по‑военному – и сказал:

– Потяну. Если дадите тех людей, которых я сам подготовлю.

– Других не будет.

Чкалов усмехнулся – впервые за весь разговор.

– Тогда – потяну.

Они прошлись по ангару. Чкалов показывал машину – не как конструктор, а как лётчик: не чертежи и расчёты, а ощущения. «Вот здесь, на пикировании, она начинает дрожать – элероны нужно подрегулировать». «Обзор назад – слепое пятно, зеркало не помогает, надо менять фонарь кабины». «Радиостанция – мертва на высоте выше четырёх тысяч, помехи забивают, рация старая». Каждое замечание – не жалоба, а рапорт: проблема, причина, решение.

Сергей слушал и запоминал. Элероны – Поликарпову. Фонарь – заводу. Рация – это к Шапошникову, к общей проблеме связи, которую они решали уже полтора года и решили едва наполовину.

– Что скажете о немцах? – спросил Сергей, остановившись у хвостового оперения.

Чкалов сразу стал серьёзен.

– Мессершмитт‑109. Я изучал трофейный, который привезли из Испании. Хорошая машина – быстрая, устойчивая, с отличным прицелом. Но И‑180 – быстрее. На вертикали – быстрее. На горизонтали – маневреннее. Один на один – наш лучше.

– Но?

– Но немцы не воюют один на один. Они воюют парами. Ведущий – ведомый. Связь по радио. Наведение с земли. У нас – каждый сам за себя. Лётчик в кабине – глухой и слепой, если потерял ведомого из виду. Машина может быть лучше, а воздушный бой – проиграем, потому что у них – система, а у нас – толпа.

Он сказал это жёстко, не смягчая. Сергей оценил. Люди, которые говорили ему правду, не подслащивая, были на вес золота. Особенно – в этом кабинете, в этой стране, в это время, когда привычка врать начальству была вбита в подкорку, как рефлекс.

– Тактику менять будете?

– Буду. Пары, радио, взаимодействие. Как немцы – только лучше. У меня есть ребята из Испании, которые видели это в бою. Они знают. Им только дай машины – и время.

Время. Всё упиралось во время. Машины, люди, тактика, связь – всё решалось временем, которого не было.

Сергей посмотрел на Чкалова – на его широкие плечи, на масляные пятна на руках, на упрямый подбородок – и подумал: этот не подведёт. Если доживёт. Лётчики‑испытатели гибли часто – слишком часто, – и Чкалов, при всём его мастерстве, был не бессмертен. Но убирать его с лётной работы – значит убить в нём то, что делало его Чкаловым.

– Валерий Павлович, – сказал Сергей, – формируйте учебную группу. Двенадцать лучших лётчиков из строевых частей – отберёте сами. Двенадцать машин – я обеспечу. Аэродром – подберём, подальше от Москвы, без парадов. К маю – первый выпуск инструкторов. К осени – полк. Ваш полк.

Чкалов выпрямился. Не козырнул – он был в комбинезоне, без фуражки, – но что‑то изменилось в его лице. Собранность. Цель.

– Есть, товарищ Сталин.

– И ещё. – Сергей помедлил. – На прототипах – больше не летаете. Ни на одном. Пока я лично не разрешу. Вы мне нужны живым.

Чкалов дёрнул подбородком – хотел возразить, но не стал. Может быть, вспомнил декабрь. Может быть – просто понял, что за этим стоит не прихоть, а расчёт. Кивнул.

– Понял.

На выходе из ангара Сергей обернулся. Чкалов уже стоял на стремянке у кабины, склонившись над приборной доской, и что‑то объяснял молодому механику, тыча пальцем в циферблат. Голос – громкий, резкий, командирский. Руки – в масле. Комбинезон – расстёгнут.

Живой. Злой. Нужный.

Снег всё валил. ЗИС ждал у ворот, печка мурлыкала. Власик открыл дверь, молча, не спрашивая. На заднем сиденье лежала папка – очередная, серая, с грифом. Сергей не стал открывать. Откинулся на спинку, закрыл глаза. За стеклом – белая Москва, аэродром, ангары, и где‑то там, в третьем справа, лётчик, которого он вытащил из‑под колёс судьбы, уже строил в голове свой полк.

До войны – два с лишним года. Если повезёт – хватит.