Глава 5 · Небо

3 февраля 1939 года. Москва, Кремль

Четверо конструкторов сидели в приёмной Поскрёбышева – каждый со своей папкой, каждый со своим лицом, каждый со своей войной. Поскрёбышев впустил их ровно в десять, одного за другим, с интервалом в полминуты – не потому что так было нужно, а потому что Поскрёбышев любил порядок, как часовщик любит механизм.

Первым вошёл Поликарпов. Николай Николаевич – сорок шесть лет, очки в тонкой оправе, аккуратная бородка, костюм, застёгнутый на все пуговицы. Папка – толстая, перетянутая резинкой. Сел справа, у стены, положил папку на колени и замер – прямой, неподвижный, как человек, привыкший ждать. «Король истребителей» – И‑15, И‑16, боевые машины, на которых воевали в Испании, в Китае, на Хасане. Два с половиной года назад, в октябре тридцать шестого, Сергей впервые увидел его на авиазаводе – сухого, немногословного, с глазами человека, одержимого одной идеей: строить самолёты лучше, быстрее, выше. С тех пор Поликарпов получил всё, что просил: ресурсы, приоритет, защиту от интриг. И‑180 – его новый истребитель – шёл в серию на заводе в Горьком. Шёл – но хромал.

За Поликарповым – Яковлев. Александр Сергеевич, тридцать два года, тёмные волосы зачёсаны назад, живые карие глаза, быстрые движения. Папка – тонкая, почти пустая. Сел напротив Поликарпова, кивнул ему – вежливо, но без теплоты. Между ними было расстояние не в три метра кабинета, а в тридцать пять лет разницы и в два поколения авиации. Яковлев проектировал учебные и спортивные машины – УТ‑2, АИР‑14, – но Сергей знал то, чего не знал никто за этим столом: через два года Як‑1, ещё не существующий даже на бумаге, станет основным истребителем Красной армии. Не лучшим – основным. Потому что его можно будет строить быстро, из доступных материалов, на обычных заводах.

Третьим вошёл Лавочкин. Семён Алексеевич – тридцать восемь лет, крупный, медлительный, с тяжёлым лбом и руками инженера, привыкшего работать не только с чертежами, но и с металлом. Молча сел рядом с Яковлевым, достал из папки общую тетрадь в клеёнчатом переплёте и положил перед собой. Не чертежи – расчёты. Столбцы цифр, написанных мелким почерком.

Последним – Ильюшин. Сергей Владимирович, сорок четыре года, невысокий, плотный, с круглым лицом и спокойными серыми глазами. Вошёл тихо, сел с краю, папку не достал – держал под мышкой, как будто ещё не решил, стоит ли показывать. Ильюшин был из тех людей, которые говорят мало, но каждое слово ставят, как заклёпку: точно, плотно, навсегда. Его ДБ‑3 – дальний бомбардировщик – уже летал. Но в этой папке, Сергей подозревал, было не про бомбардировщик.

Четверо конструкторов. Четыре судьбы советской авиации. Сергей оглядел их – быстро, как командир оглядывает строй перед боем, – и начал.

– Товарищи, я вызвал вас не для отчёта. Отчёты я читаю на бумаге. Я хочу услышать то, чего в отчётах нет. Николай Николаевич, – он повернулся к Поликарпову, – начнём с вас.

⁂

Поликарпов раскрыл папку, достал чертёж – большой, на кальке, свёрнутый в четыре раза. Развернул на столе, разгладил ладонью.

– И‑180, товарищ Сталин. Серийное производство на заводе номер двадцать один в Горьком.

Сергей видел этот чертёж не впервые. Видел – и знал проблему. Десять дней назад Чкалов сказал ему на аэродроме: «Конструкция – гениальная. Завод – не идеальный.» Чкалов не преувеличивал.

– Сколько машин сдали за январь?

Поликарпов снял очки, протёр платком. Жест, который Сергей видел каждый раз, когда конструктору предстояло сказать неприятное.

– Четыре, товарищ Сталин. Из восьми по плану.

– Военная приёмка?

– Приняты три.

Три истребителя за месяц. В Германии «Мессершмитт» выпускал по тридцать Bf‑109 в неделю. Сергей не стал говорить эту цифру вслух – она была бы несправедлива: немецкая авиапромышленность работала десятилетие, советская – создавалась с нуля. Но разрыв был реальным, и времени на его сокращение оставалось всё меньше.

– Причины?

Поликарпов заговорил – сухо, точно, без оправданий. Двигатель М‑88: поставки с перебоями, каждый третий экземпляр – с дефектами, завод‑изготовитель в Запорожье не справляется с качеством. Дюралевые листы: допуски не соблюдаются, толщина плавает от партии к партии. Кадры: завод потерял шестьдесят опытных рабочих за последний год – кто ушёл на другие производства, кто уволился, кого забрали. Новые рабочие – из ФЗУ, восемнадцатилетние, учатся на ходу.

Сергей слушал. Каждое слово Поликарпова подтверждало то, что говорил Чкалов. И подтверждало другое – то, что Сергей помнил из фрагментов будущего: И‑180 так и не стал массовым. Не из‑за конструкции – из‑за производства. Хорошая машина, которую не умели делать.

– Николай Николаевич, – Сергей перебил его, когда список проблем дошёл до винтов (поставки из Ступино, задержка три недели). – Я поеду в Горький. Лично. Посмотрю на завод. Но это – потом. Сейчас скажите мне другое. Что после И‑180?

Поликарпов замолчал. Снял очки. Надел. Посмотрел на Сергея – внимательно, оценивающе, как будто решал, можно ли доверить то, что он ещё никому не показывал.

Потом достал из папки второй чертёж. Меньше первого, но прорисованный тщательнее – тушью, с тенями, с проставленными размерами. Самолёт на чертеже не был похож на И‑180. Он был похож на следующее десятилетие.

– И‑185, товарищ Сталин. Проект. Двигатель – М‑71, звезда воздушного охлаждения, две тысячи лошадиных сил. Скорость – свыше шестисот километров в час на высоте шесть тысяч метров. Вооружение – три синхронных пушки калибра двадцать миллиметров.

Цифры повисли в кабинете, как запах пороха после выстрела. Шестьсот километров. Три пушки. Это было быстрее, чем Bf‑109E, быстрее, чем «Спитфайр», быстрее всего, что летало над Европой в тридцать девятом году.

– Двигатель существует?

– В опытном экземпляре. На стенде. Ресурс – сорок часов. До серии – не менее полутора лет.

Полтора года. Осень сорокового. Если повезёт. Если не повезёт – сорок первый, война, и И‑185 всё ещё на бумаге. Именно так было в той истории, которую он менял: лучший советский поршневой истребитель, который опоздал.

– Продолжайте работу, – сказал Сергей. – Двигатель – отдельная тема. Я поговорю с наркоматом. Но И‑180 – не бросать. Ни в коем случае.

Поликарпов кивнул – сдержанно, но в глазах за стёклами очков мелькнуло облегчение. Он боялся, что ему прикажут выбирать: или серийная машина, или перспективная. Сергей не заставил выбирать.

⁂

– Александр Сергеевич. Ваша очередь.

Яковлев встал – быстро, пружинисто, как человек, который ждал этого момента. Папка раскрылась: один лист, один чертёж, один самолёт.

– Истребитель И‑26, товарищ Сталин. Одномоторный, одноместный, с двигателем жидкостного охлаждения М‑105.

Чертёж был простым – нарочито простым. Никаких излишеств, никаких сложных обводов, никаких решений, требующих высокой квалификации рабочих. Фюзеляж – сварная рама из хромансилевых труб, обшитая фанерой и полотном. Крыло – деревянное, с фанерной обшивкой. Шасси – убирающееся, но простой конструкции.

– Скорость?

– Расчётная – пятьсот семьдесят на высоте пять тысяч. Вооружение – пушка ШВАК через полый вал редуктора и два пулемёта ШКАС.

Медленнее И‑185. Медленнее И‑180. Но – и тут было главное – проще. На порядок проще.

– Сколько времени от чертежа до опытного экземпляра?

– Шесть месяцев, товарищ Сталин. Если получу завод.

Поликарпов сидел неподвижно. Его лицо – сухое, замкнутое – не выражало ничего, но Сергей знал, что стоит за этим спокойствием. «Король истребителей» смотрел, как молодой конструктор, годящийся ему в сыновья, предлагал машину, которая уступала И‑180 по характеристикам, но превосходила по главному параметру войны: по технологичности. По способности быть построенной в тысячах экземпляров на обычных заводах обычными рабочими.

– Завод получите, – сказал Сергей. – Какой именно – решим. Продолжайте.

⁂

Лавочкин раскрыл тетрадь.

– Товарищ Сталин, у меня нет чертежа. Есть расчёты.

Он говорил медленно, подбирая слова, как каменщик подбирает кирпичи – каждый на своё место.

– Проблема дюраля. Его не хватает – и не будет хватать. Мы строим бомбардировщики, строим И‑180, скоро начнём И‑26. Всё из дюраля. Запорожье, Каменск‑Уральский, Ступино – три завода на всю страну. Этого мало.

– Предложение?

– Истребитель из дельта‑древесины.

Пауза. Яковлев поднял бровь. Поликарпов снял очки – на этот раз не от волнения, а от удивления.

– Из дерева?

– Не из дерева. Из дельта‑древесины – берёзовый шпон, пропитанный бакелитовой смолой под давлением. Прочность – как у дюраля. Вес – тяжелее, но терпимо. Главное – сырьё. Берёза растёт по всей России. Смолу делают на химзаводах. Ни грамма алюминия.

Лавочкин открыл тетрадь и начал читать цифры. Прочность на разрыв. Модуль упругости. Удельный вес. Огнестойкость – выше, чем у обычной древесины, ниже, чем у металла. Стоимость квадратного метра – втрое дешевле дюраля.

Сергей слушал и вспоминал. ЛаГГ‑3 – «лакированный авиационный гарантированный гроб», как будут шутить лётчики. Тяжёлый, неповоротливый, уступавший «мессершмиттам» в скорости и маневренности. Но – построенный тысячами. Из берёзы и смолы, на мебельных фабриках, руками столяров, которые никогда не видели дюраля. А потом Лавочкин переделает его, поставит звёздочный мотор – и деревянный «гроб» станет Ла‑5, одним из лучших истребителей войны.

– Семён Алексеевич, – сказал Сергей, – мне нравится ваш подход. Дюраль – узкое горлышко, и вы нашли обход. Но я хочу знать: какой двигатель?

– М‑105, товарищ Сталин. Тот же, что у Яковлева.

– Скорость?

– Расчётная – пятьсот пятьдесят.

Медленнее И‑26. Медленнее И‑180. Но – из берёзы. Сергей взвесил это в уме. Каждый из трёх истребителей занимал свою нишу: И‑180 – лучший по характеристикам, но капризный в производстве. И‑26 – компромисс, простой и надёжный. ЛаГГ – страховка, на случай если дюраль кончится. А он кончится.

– Финансирование получите. Рабочий проект – к лету. Прототип – к осени.

Лавочкин закрыл тетрадь. Его тяжёлое лицо не изменилось, но пальцы на переплёте чуть разжались – верный знак, что напряжение отпустило.

⁂

– Сергей Владимирович.

Ильюшин достал папку из‑под мышки. Положил на стол. Раскрыл.

Чертёж был не похож ни на один из предыдущих. Самолёт – низкоплан, одномоторный, с толстым, почти бочкообразным фюзеляжем и коротким, хищным носом. Но главное отличие было не в обводах. Оно было в штриховке – той самой штриховке, которой на авиационных чертежах обозначают бронеплиты.

– Бронированный штурмовик, – сказал Ильюшин. – Двигатель Микулина, жидкостного охлаждения – форсированный вариант, который Александр Александрович сейчас доводит. Экипаж – один. Бронекапсула вокруг двигателя и кабины – от четырёх до двенадцати миллиметров. Вооружение – две пушки ШВАК, два пулемёта ШКАС, восемь реактивных снарядов, четыреста килограммов бомб.

– Зачем броня? – спросил Яковлев. Вопрос был искренним – истребителям броня не нужна, истребители защищает скорость.

– Потому что штурмовик работает на бреющем, – ответил Ильюшин. – Над окопами, над колоннами, над переправами. На высоте пятьдесят метров. Его обстреливают из всего – из винтовок, пулемётов, зениток. Без брони – одна‑две атаки, и самолёт на земле. С бронёй – десять атак. Двадцать. Возвращается с дырками, латается за ночь и снова летит.

Сергей смотрел на чертёж и молчал. Он знал, что этот самолёт станет самым массовым боевым самолётом в истории. Тридцать шесть тысяч штук. «Чёрная смерть» – так его назовут немцы. «Летающий танк», «горбатый» – так назовут свои. Ил‑2 изменит тактику воздушной войны на Восточном фронте – не потому что будет лучшим в мире, а потому что будет делать то, что не может ни один другой самолёт: утюжить передовую, жечь танки, рвать мосты и колонны, висеть над полем боя часами, принимать на себя сотни пуль и возвращаться.

– Сергей Владимирович, – сказал Сергей, и голос его звучал иначе, чем прежде – тише, жёстче, – этот самолёт нужен армии, как воздух. Буквально – как воздух. Сроки?

Ильюшин позволил себе едва заметную улыбку – первую за всё совещание.

– Опытный экземпляр – осенью. Если получу двигатель.

– Двигатель получите. Что ещё нужно?

– Конструкторы. Двадцать инженеров. И стенд для испытаний бронекорпуса – отстрел из всех калибров до двадцати миллиметров.

Сергей записал в блокнот – быстро, размашистым почерком Сталина, который он освоил за три года и который теперь ложился на бумагу автоматически, без усилия. Стенд. Конструкторы. Двигатель.

– Будет, – сказал он. – Всё будет.

⁂

Совещание длилось два часа. Когда оно закончилось и конструкторы ушли – один за другим, с интервалом в полминуты, как вошли, – Сергей остался в кабинете.

На столе – четыре чертежа. Четыре самолёта. Четыре ответа на один вопрос: чем воевать в сорок первом?

И‑180 Поликарпова – лучший по характеристикам, но хромает на конвейере. И‑26 Яковлева – проще, дешевле, быстрее в производстве. ЛаГГ Лавочкина – из дерева, страховка от дефицита алюминия. Ил‑2 Ильюшина – другой класс, другая задача, другая война.

В Советском Союзе тридцать девятого года конструкторов стравливали: победитель конкурса получал всё, проигравшие – ничего. Один самолёт на все задачи, одно КБ на всю страну. Логика плановой экономики – концентрация ресурсов. Логика, которая в мирное время выглядела разумной, а в военное – убивала.

Сергей не собирался стравливать. Ему нужны были все четыре.

Потому что война не выбирает. Война берёт всё, что есть, – хорошее и плохое, дорогое и дешёвое, дюралевое и берёзовое. И побеждает тот, у кого есть чем заменить сбитое, разбитое, сожжённое. Не один лучший – много разных. Не идеальное – достаточное. Достаточное и много.

Поскрёбышев заглянул в дверь.

– Товарищ Сталин, следующее совещание через сорок минут. Нарком боеприпасов.

(Наркомат боеприпасов был создан 11 января 1939 года.)