Глава 20

Я плаваю в каком-то бесконечном трансе, будто наглоталась сильных транквилизаторов на пару со снотворным. Теряю счет времени, утопаю в собственных терзающих разум мыслях, потому что не могу поверить, что я в положении. Вот именно сейчас! Так не вовремя это случилось.

Как вдруг слышу топот за дверью. Стены здесь картонные, поэтому слышно, как “на ладони”. Он все приближается и приближается. Нехорошее предчувствие резко бьёт по сердцу жаром, разливаясь желчью по венам.

Бах! Бах! Бах!

Я вскрикиваю, вскакиваю на ноги, забиваюсь в угол. Не успеваю среагировать. Дверь с грохотом летит вперёд, ударяясь об стену.

В комнату врывается толпа мужчин в чёрных костюмах.

— Вот она!

— Хватайте!

Боже! Только не сейчас…

Мамочка!

Нашли?!

— Нет! Не подходите! Не трогайте! — выбрасываю руки вперёд, вжимаясь в стену и судорожно трясу головой.

Двое мужланов в три широких шага оказываются напротив меня. Под руки хватают и куда-то тащат.

— Обыскать комнаты! Перевернуть всё вверх дном! Живо!

— Господин приказал найти сопляка! Доставить к нему живого или мертвого!

Нет, Миша! Нет!

Я брыкаюсь, отчаянно вырываюсь. Машу руками и ногами, но меня как какого-то мелкого щенка тащат прочь из номера. Оторвав от пола, несут вниз по ступенькам. Перед глазами мелькает темнота. Все происходит слишком быстро.

Меня поймали. Но как они выследили?

Мы ведь аккуратно действовали.

Неужели засветились где-нибудь на камерах?

От Асадова невозможно спрятаться. Он ведь как дьявол. Всюду отыщет, обладая невероятными возможностями.

Я пыталась сбежать дважды. Ну почему так вышло? Почему!

Миша… Я опять его поставила. Они его точно убьют!

Меня зашвыривают на заднее сиденье большого внедорожника, который стоит напротив отеля.

Точнее, их там стоит несколько — целая армия, подчиняющаяся власти чудовища Асадова.

Я сжимаюсь в комок на заднем сиденье, а по бокам меня зажимают мясистые терминаторы.

Вглядевшись в некоторые лица мужланов, я узнаю в них верных псов Асадова, из его личной свиты.

— Мешок! — командует один из них.

— Руки тоже, — добавляет второй.

Я не успеваю что-либо вякнуть, как мне на голову надевают душный черный мешок, а запястья быстро связывают верёвкой.

— Сиди тихо, — зло предупреждают. — Если жизнь дорога. И жизнь твоего сосунка!

И я сижу. Просто сижу и молюсь, задыхаясь от слёз, от неизвестности.

Проходит несколько минут, которые кажутся мне безжалостной пыткой, я слышу щелчок замка, а потом голос одного из верзил:

— Не нашли. Нет нигде ублюдка.

— Хорошо искали?

— Да все комнаты перерыли в этом гадюшнике, все кварталы вдоль и поперёк прочесали. Будто в воздухе растворился.

— Понял. Тогда оставляем несколько ребят, пусть подежурят, может гниль объявится.

— А с этой что?

Я вся кукожусь от страха, всхлипывая.

— Босс приказал к нему доставить. Целой и невредимой.

— Ясно. Значит поехали.

Дверь хлопает. Заводится двигатель.

Внедорожник газует, срываясь с места, а я отчаянно молюсь, повторяя в уме снова и снова, снова и снова:

“Хоть бы они не нашли Мишу… Боже, пожалуйста!”

***

Так проходит несколько часов. Вот-вот и я задохнусь. Свежего воздуха катастрофически не хватает, запястья ноют и пульсируют от вязи тугими верёвками, мышцы затекли, а ног я вообще не чувствую. И вижу сплошную темноту. Несколько раз машина останавливалась, меня выводили на улицу, позволяя справить нужду, немного подышать свежим воздухом. При других обстоятельствах я бы никогда не присела под кустиком, будучи леди, но выбора нет. Со мной сейчас обращаться не лучше, чем с бродячей собакой, которой уготована участь быть утилизированной.

Приказ муженька?

Воспитывает значит, страху нагоняет, мстит.

Что ж, если надумает убить, казнить за предательство и непослушание, пускай! Тогда муки мои прекратятся. Лучше умру, чем увижу его в постели с другой. Или то, как он ей знаки внимания оказывает, обласкивая комплиментами, поцелуями. Интуиция кричит, что Асадов будет обращаться со второй женой намного лучше, чем со мной. На зло мне, определённо. Не могу объяснить свои выводы, но они мне кажутся прогнозируемыми.

Машина останавливается. Дверь открывается, меня подхватывают на руки и куда-то несут. Я догадываюсь, что мы поднимаемся по ступенькам. Щелчок дверной ручки. Снова шаги. Меня бросают на кровать в мягкие подушки, чёрство угрожая:

— Лежи здесь. С постели не вставать. Мешок не снимать. Ослушаешься — будешь наказана. Я сижу здесь, на стуле и буду тебя караулить. Кивни, если поняла.

Прикусив нижнюю губу, киваю. Не слышу ничего, кроме гулкого биения сердца где-то в ушах. И снова жду. Неизвестности. Кары небесной.

Через некоторое время раздаётся хлопок. Затем шаги. Уверенный ритм, такой знакомый важных, тяжёлых стуков каблуков.

Я тону в озере ледяной дрожи, ведь я знаю, кто вошел в эту комнату. Я прекрасно знаю эту тяжёлую, всеподчиняющую энергетику.

— Мешок снять. И свободен.

Это не голос, а рык дьявола.

Охранник стаскивает с меня мешок, я интенсивно моргаю, щурясь от яркого света, который неприятно бьёт по зрачкам.

Я узнаю эту проклятую комнату!

Я снова здесь.

В логове кровожадного чудовища.

А ведь свобода была так близко…

Сейчас я остаюсь один на один с самым жутким в мире кошмаром.

***

Асадов выглядит сдержанным. Впрочем, как обычно. Но я точно знаю, что у него в его черной душе во всю орудует третья мировая. Не дай бог весь этот хаос на меня лавиной смертоносной выльется.

Проходит полминуты. Я сижу, прикусив язык, не смею шелохнуться, будто скульптура мраморная, жду вердикта. От страха превратилась в немую статую. Жизнь проносится перед глазами, когда Карим оживет, обнажая оскал, и приступает к наказанию.

За спиной мужа что-то гремит. Он руку вперёд выбрасывает, я холодею от ужаса. Пистолет… Асадов направляет на меня пистолет и собирается нажать на курок.

Мамочки!

— Больше всего на свете я ненавижу предателей, — режет черными глазами в мелкую стружку.

Зачем монстру пистолет?

Если он может убить одним лишь взглядом проклятых дьявольских глаз.

— Кто предаст один раз, предаст и второй.

Курок почти щелкает. Уронив одинокую слезу, я закрываю глаза, готовясь к боли, шепчу онемевшими губами:

— У-убьёте меня? Что ж, не медлите… Я не хочу больше быть вашей игрушкой! Лучше смерть. Жить с таким черствым, циничным тираном хуже, чем гореть в аду!

Я совсем теряю страх. Не слежу за речью. Бесстрашная глупышка! Да какая уже разница, если мои дни сочтены. Я предала мужа, сбежав с другим. Асадов — кровавый палач. Он ни за что не простит измены.

Что ж, перед смертью не надышишься. Судя по всему, его слова звучат слишком серьёзно. Он не шутит. Ни капли. Неужели нажмёт на курок?

— Вот значит, как?

Распахиваю глаза.

Карим нахмурился, прищурившись. Напряжение в его руке, сжимающей рукоять ствола, нарастает до предела. Будто он сейчас ручку раздавит, так сильно сжимает. Как бы сжал своей мощной ладонью мою тонкую шею.

Хрясь!

И нет больше Софии Асадовой.

Дыхание мужчины становится глубоким, частым. На суровом лице, изувеченным гневом, играют опасные желваки.

Я вижу, как палец мужчины дёргается… Секунда превращается в минуту по степени ожидания. Пора сказать прощай дурацкой жизни!

Внезапно в дверь стучат.

Бам!

Я дергаюсь, сердце быстро-быстро вбивается в грудь мощными толчками. Думала, это был выстрел, но в комнате появляется охранник.

— Извините, господин, можно вас на минуту. Дело очень срочное.

Выругавшись, напрягая челюсти, Асадов, опустив пистолет, быстрым шагом летит к двери.

Хлопок.

На короткий миг я остаюсь в комнате совершенно одна и выпускаю судорожный стон, вместе с глубоким выдохом. По щекам скатываются тонкие дорожки слёз.

Этот проклятый день я не забуду никогда! Даже, когда умру.

Муж не стал мучить меня ожиданием. Он влетел в комнату как одержимый. С грохотом выбил дверь с ноги, заревев похлеще сирены.

— Значит, ты беременна? Отвечай!

Бах!

— А-а!

Вскрикиваю. Дёргаюсь. Судорожно дышу, широко открыв рот.

Мне конец? Да?

Колени трясутся, пол уходит из-под ног.

Но я не чувствую боли. Лишь убийственный страх.

А потом понимаю, что он промазал. Пуля попала в вазу, которая стояла на тумбе, позади меня. Дорогой фарфор со звоном превратился в осколки.

Нет, не промазал. Намеренно так сделал. Демон играет, потешается над брошенной ему на растерзание жертвой. Ему в удовольствие упиваться чужим страхом и чувствовать, что он вправе управлять человеческими судьбами. Ведь для него люди — всего лишь игрушки.

Кому жить, кому червей в могиле кормить… решает лишь он.

— От меня беременна, а?

Карим становится таким разъярённым, что даст фору любому озверевшему медведю.

— От вас.

Узнал. Чёрт!

Охранники сдали. Тест наверно нашли.

Молиться бесполезно. Варвар всю шкуру с меня живём срежет.

— Я же сказал пить таблетки! Сука!

Бах!

Поднимает руку вверх и выпускает в потолок несколько пуль.

Я опять жмусь в комок, немо кричу, но крик горло с болью вспарывают.

— Я п-пила. Но так получилось.

— Ты доигралась!

Два шага вперёд.

Он хватает меня за шиворот, отрывает от стула, встряхивая в воздухе.

— Я тебя в пыль превращу, ты глупая, мерзкая девчонка! Ненавижу тебя! Всех вас удушу, опозорю, всё отберу… отродье, дно болота, ошибка приро…

Безумный! Сумасшедший!

Осыпает с головы до ног ругательствами. А я… Я на его губы смотрю. Не понимаю, что в моей голове творится. Там всё гудит и пылает, не могу сосредоточиться, не могу слов его гадких понять. Голова сильно кружится, раскалывается как орех, комната в глазах плывёт.

Шок? Аффект?

Да мне уже всё равно.

Я скоро умру, однозначно.

Так чёрту всё!

И будь, что будет

Я резко подаюсь вперёд и… без предупреждения нападаю.

Я целую Асадова. Целую жадно и дико. Прямо в губы. Прижимаюсь с такой силой, что у самой губа от напора трескается, вкус крови на языке ощущается очень сильно. И в глаза дьявольские смотрю, когда целую.

Насыщенные, как смола зрачки, напитанные ядом, расширяются до самого края радужки, демонстрируя удивление.

Карим резко отталкивает меня от себя.

— Какого хера… Ты… Ты…

Он выглядит шокированным, сбитым с толку. Выпучив глаза таращится на моё не менее удивлённое лицо. Даже забывает, какую грязь ещё хотел выплеснуть на меня и на мою семью, почему-то.

Я не даю Кариму опомниться. Бью на поражение вторым залпом.

Ещё один раз жестко и сильно целую его в губы.

Более настойчиво. Более глубоко. Максимально страстно. С ноткой грубости. В этот раз он не упирается. Наоборот! Мощное тело в миг расслабляется, словно могущественный авторитет сдаётся, уступая напору головокружительных чувств.

Бам.

Пистолет на пол с грохотом падает. Карим невольно размыкает пальцы, что удерживали оружие с пулями внутри, которые предназначались мне.

— Давай же. Убей! Накажи! Чего медлишь? — шепчу в горячий мужской рот, с бесстрашием глядя в чёрные омуты, как в колодец смерти.

Не боюсь его. Не боюсь! Пусть видит это! Пусть знает!

Ему меня не сломать.

— Сука хитрая!

Быстро на руки меня подхватывает, подбрасывая в воздухе как пушинку, к кровати несёт. Бросок. Я падаю животом на матрас, так и лежу беспомощным мешком, связанная, уткнувшись носом в подушку.

Слышу звук молнии. Шорох одежды. Тяжелое, частое дыхание. Карим со звериной дикостью набрасывается на моё тело и начинает рвать одежду.

Пульс пропускает удары. По коже несется волна жара, а в трусиках разливается настоящее озеро горячей лавы.

Дура!

Ненавижу его! Терпеть не могу!

Но хочу до безумия…